Глава 13. Расписание
Одинцов и Саша Булгаков, проводив Васька, пошли вместе, советуясь, как лучше составить расписание дежурств.
— Хорошо бы девочек отдельно, а мальчиков отдельно, — сказал Саша, — а то они на дежурстве ссориться будут и сваливать друг на друга.
— Верно! — обрадовался Одинцов. — Мы их отдельно поставим. Пусть они за себя отвечают, а мы за себя. Тогда, по крайней мере, Сергей Николаевич сразу будет знать, кто честно дежурит, а кто нечестно.
— Да, и потом соревнование у нас получится.
— Зайдем сейчас ко мне и сразу напишем, а завтра вывесим, — предложил Одинцов.
— Зайдем!
Товарищи провозились часа два, а утром чисто переписанное Одинцовым расписание висело в классе под двумя заголовками:
ДЕЖУРСТВО МАЛЬЧИКОВ и ДЕЖУРСТВО ДЕВОЧЕК
Дальше следовали фамилии.
* * *
На другой день Васек встал рано. Тетка разговаривала с ним как ни в чем не бывало.
«Обманула меня вчера, хитрюга!» — беззлобно думал Васек, вспоминая вчерашний случай.
В школе навстречу ему бросился Лепя Белкин:
— Трубачев, иди скорей! Там девчонки из-за расписания крик подняли.
— Какой крик? — Васек быстрыми шагами вошел в класс. Около нового расписания собралась целая куча ребят.
— Неправильно! Все равно неправильно! — кричали девочки. — Не имеете права разделять класс! И мы ничуть не хуже вас дежурим!
— Не хуже, а лучше!
— А ты, Булгаков, звеньевой, да еще староста, Одинцов тоже звеньевой, а делаете неправильно! — кричала Лида Зорина, взъерошенная, как птица, защищающая своих птенцов.
— Вы лучше, так вот мы вас отдельно и поставили! — старался перекричать ее Одинцов.
— Мы думали соревноваться с вами, — оправдывался Саша.
— Не спорьте, не спорьте! — вмешался Васек. — Не кричите! Сейчас все разберем… Зорина, подожди!.. В чем дело, Булгаков?
— Понимаешь, мы их отдельно в расписании поставили, чтобы в случае чего они сами за себя отвечали, а мы сами…
— А они орут! — с возмущением перебил Сашу Одинцов. — Мы хотим, чтоб лучше было…
— Трубачев! — выскочила опять Лида. — Они хотят, чтобы мы дежурили отдельно, а я считаю — это не по-товарищески. Мы все должны быть вместе. И вообще, ребята к девочкам придираются… Ты разберись, Трубачев!
— Вы вечно на нас жалуетесь! — кричал Белкин.
— Из-за всякой мелочи тарарам поднимаете! — презрительно бросил Мазин.
— Тише! — Васек крепко сдвинул брови, подошел к стене, сорвал расписание и сунул его Одинцову: — Перепиши заново. Зря это.
Класс притих. Одинцов и Саша глядели на Трубачева виноватыми глазами.
Васек сердито повернулся к ним:
— Мы ведь как хотели сделать? Составить крепкие пары дежурных. А вы что? Одним словом, надо переписать заново… И нечего крик поднимать!
— Девчонки все языкатые! — крикнул кто-то из ребят.
— Мы не языкатые, а если неправильно, молчать не будем, мы тоже… — начала Степанова.
— Перестань! — прервал ее Васек. — Сейчас звонок будет… Ребята, по местам!
Ребята разошлись по партам, кое-кто продолжал еще ворчать.
Васек Трубачев поднялся из-за парты и, обернувшись лицом к классу, постоял так несколько секунд. Потом молча сел.
— Образцовая тишина. Я думал, у меня ни одного ученика нет, — пошутил Сергей Николаевич, входя в класс.
Васек пригладил свой рыжий чуб и удовлетворенно улыбнулся.
Глава 14. Урок географии
Первый урок был география. Сергей Николаевич принос в класс большую немую карту.
— Сейчас мы с вами немножко попутешествуем, — сказал он, отходя в сторону и потирая руки.
Из окна на лицо Сергея Николаевича падал свет, и ребята в первый раз заметили, что у него светло-серые глаза и очень белые зубы.
— Ну так… Трубачев! Зорина! Мазин! — медленно вызывал учитель.
Ребята с интересом смотрели, как один за другим подходили к доске вызванные.
Васек старался казаться спокойным, черные брови Лиды Зориной испуганно лезли вверх, и даже на толстых щеках Мазина выступил румянец.
Все трое остановились у карты.
Учитель окинул их взглядом и обратился к классу:
— Три рыбака… скажем, бригадиры рыболовецких бригад… водным путем везут в Москву рыбу.
Ребята слушали внимательно, боясь пропустить хоть одно слово.
Ты, Трубачев, везешь рыбу… — учитель прищурился и поглядел на карту, — с Балтийского моря. Зорина везет рыбу с Каспийского моря, а Мазин — с Белого моря. Все три бригады должны встретиться в Москве, понятно?
— Понятно, — ответил за всех Васек.
Лида Зорина уже бегала глазами по карте. Мазин тоже уставился на кар — ту, пытаясь определить направление рек.
— Посмотрите внимательно, выберите себе путь и отправляйтесь, — сказал Сергей Николаевич. — Ну, кто первый начнет?
Ребята поглядели друг на друга.
— Я, — сказал Васек и взял указку. «Будь что будет!» — подумал он.
— Трубачев? Ну, пожалуйста!
— С Балтийского моря я вошел в Финский залив… — начал Васек.
Учитель кивнул головой.
— …прошел по Неве… — Васек показал на карте.
— Хорошо, — сказал Сергей Николаевич.
…в Ладожское озеро… — Васек откашлялся, чтобы выиграть время, — затем вот по этой реке…
— Свири, — подсказал Сергей Николаевич. Васек заторопился:
— …в Онежское озеро…
Через секунду он уже плыл по Шексне, достиг Рыбинского моря, благополучно прибыл в Москву и с облегчением вздохнул.
— Очень хорошо, Трубачев! Теперь жди своих товарищей.
Лида Зорина взяла указку.
— Вот, кажется, на встречу с тобой направляется женская бригада Зориной… Откуда идешь, Зорина?
— С Каспийского моря, — ответила Лида Зорина, осторожно вывела свой пароход на Волгу, прошла мимо Астрахани, мимо Сталинграда, вышла на реку Оку, бойко перечислила по пути несколько городов, благополучно прибыла в Москву и, тряхнув косичками, передала указку Мазину.
— Я вот здесь поеду, — сказал Мазин, направляясь к Северной Двине.
Учитель улыбнулся:
— Как хочешь, но у тебя есть более короткий путь.
— Я по Северной Двине, — безнадежно сказал Мазин, упираясь в неизвестные ему притоки. Направо узенькая ниточка неожиданно оборвалась. Налево путь был неизвестен. Мазин подумал и вернулся обратно. — Застрял, — сознался он, отвечая на вопросительный взгляд учителя.
— Трубачев, подскажи ему, — сказал учитель. Трубачев взял у Мазина указку.
— Можно через Сухону к Рыбинску, — сказал он.
Когда Мазин с помощью Трубачева добрался до Москвы, Сергей Николаевич посадил всех трех учеников на место и сказал:
— Трубачев справился с трудным путем. Зорина тоже не сплоховала. А вот Мазин пока что плохой путешественник. Москва, пожалуй, не скоро получит от него рыбу.
Ребята засмеялись. Но Сергей Николаевич стал серьезным:
— Тебе, Мазин, нужно немножко подучиться.
Мазин почесал затылок:
— Я много пропустил…
— Трубачев, помоги товарищу, — сказал Сергей Николаевич.
— Есть! — радостно отозвался Трубачев и оглянулся на Мазина.
По одному взгляду его Мазин понял, что занятия будут серьезные.
«Пожалуй, я с ним не только в Москву, а в Атлантический океан заеду», — со вздохом подумал он. И не ошибся. Сразу же на переменке Васек с решительным видом подошел к нему:
— Выбирай: я к тебе или ты ко мне?
— Я к тебе, — уныло ответил Мазин.
— Ну, — сказал Русаков товарищу, — не хотел бы я быть на твоем месте. С Трубачевым дело иметь — чахотку наживешь. По всем горам будешь лазить, во всех реках искупаешься, — печально сострил он.
— Зато в классе не утону, — усмехнулся Мазин.
После обеда он направился к Трубачеву.
Васек уже ждал его, с нетерпением поглядывая на дверь.
— Ну и обедаешь ты! Целую корову можно съесть за это время! — встретил он товарища.
Мазин увидел карту, разложенную на полу, и почесал затылок:
— Эх, жизнь!
Васек вытащил учебник географии:
— Говори честно, что знаешь и чего не знаешь. Мазин скосил глаза на учебник:
— Ничего не знаю.
— Совсем ничего?
— Совсем ничего.
— Ладно, — сказал Васек, — начнем с первой страницы.
— Я способный, — утешил его Мазин. — Давай показывай.
Мальчики погрузились в занятия. Тетка два раза заглядывала в комнату, на цыпочках проходила мимо двух склоненных над картой голов и, когда Мазин ушел, сказала Ваську:
— Это что ж ты на этого толстого здоровье свое тратишь? Два часа на коленках лазил, небось и чулки протер. Кто это велел тебе?
— Учитель велел. Да он способный, ничего, — ответил Васек, собирая на завтра книги.
Глава 15. Стенгазета
«Доброе утро!» — сказал по радио чей-то громкий голос.
Васек вспомнил, что как-то в разговоре с ребятами Сергей Николаевич посоветовал всем делать зарядку. Он почувствовал прилив бодрости, вскочил с постели и, стоя в одних трусиках посреди комнаты, начал делать упражнения.
— Ты что это акробатничаешь с утра? — недовольно спросила тетка, обходя его стороной с чайной посудой в руках.
— Зарядку делаю!
Васек показал ей на радио. Тетка прислушалась.
«Вдох… выдох… приседание…»
— Не очень-то приседай, а то в школу опоздаешь, — добродушно сказала тетка, не смея спорить с тем, чей голос в этот утренний час распоряжался всеми ребятами.
«Значит, так надо, — решила она про себя. — Зря бы не стал человек по радио надрываться». И, выждав, пока Васек кончил, тетка спросила:
— А что же ты раньше этой самой зарядки не делал?
Васек, обтирая мохнатым полотенцем крепкое, как орех, разогретое движениями тело, просто ответил:
— Глупый был.
— А… поумнел, значит? — пошутила тетка.
Племянник ей нравился. Он аккуратно ходил в школу, учился, учил других, хорошо ел, крепко спал и редко спорил с нею. Каждый день спрашивал, нет ли писем от отца, скучал без него, но не жаловался, не ныл, а переносил разлуку стойко.
От Павла Васильевича уже было одно письмо. Тетка с особым удовольствием передала его Ваську и, увидев его загоревшиеся глаза, с удовлетворением подумала: «Хороший сын. Такой сын и на старости отца не обидит».
В письме Павел Васильевич описывал дорогу, места, которые он проезжал, мирную трудовую жизнь тамошних людей.
«Богато тут живут люди, и всего здесь много, только нет моего вихрастого Рыжика», — неожиданно заканчивал отец. Васек читал, перечитывал, смеялся, а вечером забрался на отцовскую постель и заснул, положив письмо под подушку. Утром, лежа в кровати, он пересчитал по пальцам, сколько дней осталось еще до приезда отца: десять плюс шесть — шестнадцать.
— Шестнадцать так шестнадцать, — сказал он вслух, тяжело вздыхая.
Хотелось, обхватив руками шею отца, рассказать ему все новости, порадовать хорошей отметкой по географии и похвалой учителя.
«Ничего! Я еще за это время постараюсь, — успокоил себя Васек. — Надо Мазина подтянуть хорошенько».
После зарядки и умывания Васек позавтракал и отправился в школу.
— Ну, как Мазин? Соображает что-нибудь? — спросили его ребята.
— Способный, как черт! — с гордостью ответил Васек.
— Да что ты? — удивился Саша и с сожалением покачал головой. — Значит, просто учиться не хотел.
— Жирняк эдакий! — засмеялся Одинцов. — Ты с него жирок спусти маленько — лучше голова будет работать.
— Лучше не надо — он и так все вперед как-то соображает.
— Как это — вперед? — заинтересовались Саша и Одинцов.
— А так… Смотрит по карте — реки там или горы, сейчас же надует щеки, уставится куда-нибудь в одну точку и скажет: «Здесь можно туннель пробить, тогда вот сюда выход будет». Или насчет реки интересуется: «Тут если плотиной загородить, так океанский пароход пройдет!»
Васек откинул голову и засмеялся. Товарищи тоже засмеялись.
— А ведь здорово! И правда вперед соображает, — удивился Леня Белкин.
— Ну, лишь бы не назад! — сострил Одинцов и, заметив входившего Мазина, толкнул Трубачева: — Не смейся, а то подумает — над ним.
Васек встал и пошел навстречу Мазину.
— Ты повторил на ночь все, что мы прошли? — строго спросил он.
— Повторил.
— Ну, знаешь теперь?
— Назубок.
— Молодец! Сегодня опять приходи.
— Сегодня стенгазету нужно делать, Митя спрашивал. Я свою статью на — писал, а ребята ничего не дают, — сказал подошедший Одинцов. — Одна Синицына какие-то дурацкие стихи написала. Ты объяви в классе сегодня. И так до последнего дня дотянули, — озабоченно добавил он.
— А ты сам-то что молчал? Ты редактор!.. Булгаков! — крикнул Васек.
— Чего? — отозвался со своей парты Саша.
— «Чего»! Ничего! Митя сердится. В стенгазету никто не пишет, — сказал Трубачев.
— А я виноват? — вспыхнул Саша. — У нас редактор есть — Одинцов.
— «Редактор, редактор»! Что мне, за всех писать самому, что ли? — буркнул Одинцов.
— Ну ладно, — сказал Трубачев, — сегодня соберем редколлегию.
— Ребята! — закричал Одинцов. — После уроков — редколлегия. Сейчас же давайте заметки в стенгазету!
— А о чем писать? Что писать? — раздались голоса.
— Пишите о чем хотите!
— Мое дело сторона! Я стихи дала, — вскочила Синицына.
— Я тоже одну заметку написала, — сказала Зорина, оглянувшись на подруг.
— А я не умею ничего — я не писатель, — заявил Петя Русаков.
— Мазин! — крикнул Васек.
— Чего?
— Пиши заметку!
— Хватит с меня географии.
Ребята захохотали:
— Он теперь с Трубачевым рыбу возит!
— В Белом море купается!
— У него на Северной Двине крушение произошло!
— Эй, Мазин!
— Ребята, без шуток! — сказал Васек. — Кто еще заметку даст?
— А чего Трубачев командует? Пускай сам тоже напишет! — крикнул кто-то из девочек.
— И напишу! — покраснел Трубачев. — Сегодня же. Кто еще?
В классе стало тихо.
— Я дам рисунок, — сказал Малютин.
— Кто еще? — повторил Васек.
Над партами поднялось несколько рук. Одинцов сосчитал.
— Хватит, — облегченно сказал он и сел на свое место.
* * *
На большой перемене Васек вместе с ребятами вышел на школьный двор. Ребята сейчас же затеяли перестрелку снежками, но Васек потихоньку удалился в самый угол двора и, засунув руки в карманы пальто, стал ходить по дорожке вдоль забора. Его беспокоила заметка, которую он обещал сегодня же дать в стенгазету. Он завидовал Одинцову, который легко справлялся с такими вещами.
«Он, может, вообще будущий писатель, а я, наверно, архитектор какой-нибудь — о чем мне писать? — Васек сердился на всех и на себя. — Если б я еще дома сел и подумал, а так сразу — какая это заметка будет!»
Он слышал веселые голоса и хохот ребят, видел, как ожесточенно нападали они друг на друга, как шлепались о забор и разлетались белые комочки снега.
«Бой с пятым классом. Наши дерутся. А я здесь…»
— Трубачев, Трубачев, сюда! — несся издали призыв Саши.
Закрываясь руками, он боком шел на врага, сзади него стеной двигались ребята из четвертого «Б», и даже девочки поддерживали наступление, обстреливая неприятеля со стороны.
— Трубачев!..
Васек рванулся на призыв, но вдруг остановился, круто повернулся спиной к играющим, присел на сложенные у забора бревна и вытащил из кармана бумагу и карандаш.
Несколько любопытных малышей вприпрыжку подбежали к нему.
— Куда? Кыш отсюда! — грозно крикнул на них Васек и, устроившись поудобнее, решительно написал:
«В ПОСЛЕДНЮЮ МИНУТУ
Ребята! Ничего нельзя делать в последнюю минуту, потому что торопишься и ничего толком не думаешь. Эту заметку я мог бы написать дома, а сейчас пишу на большой перемене. Последняя минута — самая короткая из всех минут, а сейчас я вспомнил, что мог бы о многом написать — о дисциплине, например. Но в школе уже звонок, а заметку я обещал дать во что бы то ни стало, и получилось у меня плохо. Давайте, ребята, ничего не будем оставлять на последнюю минуту!
В. Трубачев».
Васек решительно свернул листок и зашагал по тропинке.
— Одинцов, прими заметку, — не глядя на товарища, сказал он.
— Уже? — удивился Одинцов, вытирая шарфом мокрое, разгоряченное лицо. — Я так и знал, что ты пишешь! А мы тут пятых в угол загнали. Как окружили их со всех сторон — и давай, и давай! Сашка орет: «Трубачев! Трубачев!» Слышал?
— Слышал… я на бревнах сидел, — с сожалением сказал Васек. — Сам себя наказал… да еще написал плохо…
— Плохо? Посмотрим, — важно сказал Одинцов, пряча заметку. Он почувствовал себя ответственным редактором. — Плохо, так исправишь.
— Отстань, пожалуйста! Я и эту-то наспех писал, когда мне исправлять ее? Не на уроке же! — рассердился на товарища Васек. — Плохо — не бери. Вот и все!
— С Митей решим, что брать, а что нет. Материала хватит, — независимо ответил Одинцов и, увидев Лиду Зорину, подошел к ней.
Васек уселся на свою парту и заглянул через плечо в тетрадку Малютина. Тот, глядя на картинку в книге, писал крупными буквами незнакомые слова.
— По-каковски это? — спросил Васек.
— Немецкий у меня сегодня после школы. Я в группу хожу, — пояснил Сева.
— А зачем это тебе? Ведь у нас английский учат.
— Немецкий тоже надо знать, — просто ответил Сева.
— Всех языков не изучить!
Сева хотел что-то возразить, но Васек был зол и повернулся товарищу спиной.
«И зачем это я такую дурацкую заметку дал? Может, лучше назад взять, а то все надо мной смеяться будут. Пойти к Одинцову?»
Но к Одинцову он не пошел, сомневаясь, что лучше: не выполнить обещание или осрамиться с плохой заметкой.
* * *
В пионерской комнате шла оживленная работа. Ребята складывали по порядку номера журналов и подшивали «Пионерскую правду», чтобы передать в школьную библиотеку.
Васек покрывал лаком рамку для стенгазеты.
«Вот это по мне», — думал он, с удовольствием макая кисть в густой лак.
Митя сидел за столом, просматривая заметки для стенгазеты.
— Это все у тебя? — спросил он Одинцова, приглаживая пальцами светлые волосы. — Маловато, плохо шевелитесь!
— Многие только сегодня дали, — виновато сказал Одинцов. — Вот Лида Зорина дала заметку, и Трубачев, и еще несколько ребят… — Он подвинул к Мите новую пачку бумаг.
— А, еще есть! — обрадовался Митя. — Давай, давай!
Нюра Синицына вбежала в комнату и, оттолкнув Одинцова, положила на стол вырванный из тетрадки лист.
— Вот, Митя! Я стихи написала, а Одинцов не берет. Он думает, что если он редактор, так может распоряжаться. А стихи очень хорошие, мои родители даже в «Пионерскую правду» послать хотели!.. — затрещала, размахивая руками, Синицына.
— Стоп, стоп! — остановил ее Митя. — Экая ты мельница!
— Вот она всегда так! — возмущенно сказал Одинцов. — Кричит только, а у самой голова ничего не работает. Вот прочти, что она тут написала.
— «Что написала, что написала»!.. — передразнила его девочка.
— Сядь и помолчи! — потянул ее за рукав Митя. — Сейчас разберемся. Я уже говорил тебе, Одинцов, что такие спорные вещи надо решать сообща.
Васек оставил работу и подошел к столу.
— Мы всей редколлегией проверяли. Тут она Лермонтова и Пушкина списала, да еще сама между ними втерлась! — сердито сказал он.
— Неплохо попасть в такое соседство! — засмеялся Митя. — Сейчас посмотрим, что у нее получилось. Он громко прочел:
Уж небо осенью дышало,
А я учебу начинала.
Взяла тетрадки и пошла,
Так я учебу начала.
— Тьфу! — не выдержал Одинцов.
— Вот он всегда на меня нападает! — пожаловалась Синицына.
— Да потому нападаю, что глупо! Противно…
— Потише, потише, — сказал Митя. — Плохо ведешь себя, Одинцов! Так не годится: лишний спор заводишь и мне не даешь прочитать до конца.
Одинцов замолчал.
Митя начал читать сначала:
Уж небо осенью дышало,
А я учебу начинала.
Взяла тетрадки и пошла,
Так я учебу начала.
Белеет школа одиноко
В тумане неба голубом,
Идти мне в школу недалеко —
На крайней улице мой дом.
Мои родители давали
Мне на прощание совет:
«Учись ты, Нюра, хорошенько —
В награду купим мы конфет».
М-да… — задумчиво протянул Митя и посмотрел на Синицыну. — Плохо. Очень плохо!
— А почему плохо? Рифма есть, все есть, — забормотала Синицына, поглядев на всех.
Митя еще раз пробежал глазами стихотворение и тяжело вздохнул:
— Почему плохо? Прежде всего по мысли плохо. Ты вот пишешь о себе:
А я учебу начинала.
Взяла тетрадки и пошла…
А родители тебе за эту учебу обещали конфет.
Ребята фыркнули.
— А еще Пушкин и Лермонтов тут у нее!
— Вот уж ничего подобного! — сказала Синицына.
— Ну как же ничего подобного? — улыбнулся Митя. — Вот смотри:
Уж небо осенью дышало,
Уж реже солнышко блистало…
Чье это?
Синицына раскрыла рот, чтобы что-то сказать.
— Постой. Дальше посмотрим:
Белеет парус одинокий
В тумане моря голубом…
Это чье?
— Во-первых, у меня не парус, а школа белеет…
Одинцов громко фыркнул. Митя рассердился:
— Одинцов, ступай займись подшивкой газет! Стыдно! Большой парень — и не умеешь себя в руках держать. Ступай!
Одинцов нехотя отошел от стола.
— А ты, Нюра, сядь. Мы с тобой сейчас разберемся хорошенько.
Синицына надулась и с упрямым лицом присела на кончик стула.
— Что она там — все спорит? — спросил Одинцова Булгаков.
За столом Митя что-то говорил, не повышая голоса, но часто поднимая вверх брови и разводя руками.
Нюра сидела красная, надув губы. Ответы ее становились тише, спокойнее, потом она встала, взяла со стола листок и молча прошла мимо ребят.
— Поняла наконец, — улыбнулся Васек.
— Сейчас мне нахлобучка будет, — сказал Одинцов.
— Ребята! — Митя постучал по столу. — Если мы будем высмеивать человека, тогда как мы обязаны по-товарищески объяснить ему его ошибки… — Он строго посмотрел на присмиревших ребят.
— А чего ж она… — вспыхнул Одинцов.
Васек вспомнил свою заметку: «И правда, если над каждым смеяться, никто и писать не будет».
Когда Митя кончил, он подошел к нему и сам сказал:
— У меня тоже как-то нескладно получилось с заметкой.
— Сейчас будем читать, — сказал Митя. — У меня остались три заметки: Одинцова, Зориной и твоя.
Одинцов услышал свою фамилию и насторожился. У него был важный и ответственный раздел — «Жизнь нашего класса». Выбранный единогласно, он очень строго относился к своей работе и не пропускал ни одного случая или события, взволновавшего класс. Теперь он тоже дал заметку под заголовком: «В классе было грязно».
Митя внимательно просмотрел ее, улыбнулся и написал: «Принять». К статье Зориной он отнесся очень серьезно. Зорина писала о дружбе мальчиков и девочек и заканчивала так:
«Многие мальчики говорят: «Мы, ребята, между собой всегда поладим — кому надо, и тумака дадим. А девочку за косу дернешь — и то она обижается; значит, с девочками и дисциплину подтянуть нельзя». А я считаю, что это неправильно, и тумака давать совсем необязательно, только с девочками надо разговаривать по-дружески, а не высмеивать их. Девочкам тоже не надо пересмеиваться и поддразнивать ребят, а у нас есть такие ехидные — это тоже неправильно. Мы росли вместе, учились вместе с первого класса, давайте будем дружить. Я стою за дружбу девочек с мальчиками. Не надо никого обижать и пересмеивать.
Звеньевая Зорина».
Читая, Митя все время одобрительно кивал головой и в уголке тоже написал: «Принять».
Пока Митя читал заметки Одинцова и Зориной, Васек делал вид, что совершенно поглощен своей работой. Но Митя и на его заметке написал своим размашистым почерком: «Принять».
Потом подозвал Сашу:
— Кто переписчик?
— Я, — сказал Саша.
— Вот еще три статьи. Кто нарисует заголовок?
— Малютин.
В пионерскую комнату вошел Сергей Николаевич:
— Работаете?
Митя засмеялся:
— Фабрика-кухня. Стенгазету делаем, журналы подшиваем.
Ребята при Сергее Николаевиче сразу подтянулись; каждому хотелось, чтобы учитель заметил его работу. Васек тоже хотел обратить на себя внимание учителя.
— Рамка готова! — громко сказал он, деловито собирая кисти. — Булга — ков, какую заметку пишешь?
— Четвертую, — ответил Саша тоже громко, чтобы слышал учитель.
Остальные ребята один за другим подходили к столу с кипой журналов и газет.
— Подшито!
— Готово!
Сергей Николаевич пробежал глазами Лидину заметку.
— Нужный вопрос… Лида Зорина… А… черненькая такая, с косичками! — сказал он, припоминая, и взял вторую заметку.
— Мою читает, — шепнул ребятам Одинцов, прислушиваясь, что скажет учитель.
Сергей Николаевич прочитал про себя, потом улыбнулся и прочитал Мите вслух:
— «Сергей Николаевич увидел, что на полу валяются бумажки и вообще сор. Он не начал урока, заложил руки за спину, отошел к окну и не повернулся к нам, пока мы все не убрали. А потом сказал: «Чтобы это было в последний раз». Теперь ребята стараются вовсю. Редакция надеется, что такой случай больше не повторится».
Последние слова Одинцов списал со взрослой газеты. Учитель засмеялся и громко сказал:
— Совершенно точно и честно! А относительно надежд редакции — просто солидно получается!
Он крепко пожал руку Мите, кивнул головой ребятам и вышел.
— Что он сказал? Что он сказал? — заволновались ребята.
— Ты слышал? — спросил Одинцова Саша.
Одинцов сиял.
— Сергей Николаевич сказал «Точно и честно. И просто солидно», — взволнованным голосом сообщил он окружившим его ребятам.
— Честно и точно! Это значит — не наврано ничего!
— Ну еще бы, Одинцов вообще никогда не врет!
— Молодец! — радовались ребята.
— Молодчага! — сказал Васек, хлопнув Одинцова по плечу. Он был рад за товарища.
Саша тоже был рад, но он не понял, что значит «солидно».
— Одинцов! Как это понять — «солидно»? — спросил он. — Ты знаешь?
— Нет, — сознался Одинцов. — А как по-твоему? — Он улыбнулся. — Это, наверно, самая главная похвала. Давай спросим у Мити!
Но Митя стоял уже в дверях и, крикнув ребятам: «Не задерживайтесь долго!» — исчез.
— У него комсомольское собрание сегодня, — сказал Трубачев. — Сами разберемся.
— А ты тоже не знаешь? — допытывался Саша.
— Да я знаю, только объяснить не могу. Это о старых людях говорят: солидный! — догадался Васек.
— А какой же я старый? — растерянно спросил Одинцов, обводя всех удивленным взглядом.
Ребята прыснули со смеху.
Из соседней комнаты — читальни — прибежали девочки.
— Тише! Читать мешаете!
— Ребята, я «Пионерскую правду» в библиотеку относила, а вы так кричите, что даже там слышно, — сказала, входя, Лида Зорина. — Что у вас тут такое?
Ребята, смеясь, рассказали ей.
— Солидный — это толстый. Сейчас только в библиотеке про один журнал сказали, что он солидный, — объяснила Лида.
— Но какой же я толстый? — обтягивая свою курточку, расшалившись, крикнул Одинцов. — Я спортсмен, человек без веса!
Он действительно был тоненький и на редкость легкий.
Ребята опять закатились смехом:
— Одинцов, Одинцов! Это он тебя с Мазиным спутал! Это Мазин у нас солидный.
— Попадет вам сегодня! Лучше уходите скорей, — кричала Лида, — сейчас из читальни прибегут! И Сергей Николаевич еще не ушел. Он с Грозным в раздевалке разговаривает и, наверно, все слышит.
— Тише! — крикнул Васек. — Булгаков! Одинцов! Пойдем к Сергею Николаевичу! — Он обнял товарищей за плечи и пошептал им что-то.
— Не посадит он нас вместе — лучше не просить! — с сомнением сказал Саша.
— А может, и посадит. Попросим!
Все трое побежали в раздевалку. Сергей Николаевич, надевая калоши, разговаривал с Грозным.
— Еще эта школа семилеткой была, как я сюда пришел, еще Красным знаменем нас не награждали… — рассказывал старик.
— Сергей Николаевич! — запыхавшись, крикнул Одинцов. — У нас к вам просьба.
— Мы просим… — начал Саша.
— Разрешите нам сесть вместе! — возбужденно блестя глазами, сказал Васек. — Мы друзья.
Сергей Николаевич нахмурился:
— Я разговариваю с Иваном Васильевичем, а вы скатываетесь откуда-то сверху, перебиваете разговор взрослых… Что это такое?
— Простите, — покраснел Одинцов, — мы нечаянно… Мы боялись, что вы уйдете…
— А что вам нужно?
— Мы вот товарищи, мы хотели сесть в классе рядом, — запинаясь, пояснил Васек.
— Зачем? — строго спросил Сергей Николаевич. Мальчики оробели.
— Чтобы дружить втроем, — сказал Васек.
— Дружить втроем? — переспросил учитель. — Разве ваш класс делится на такие дружные тройки? А остальные в счет не идут?
— Да нет, мы просто друзья… ну, закадычные, что ли, — пояснил Одинцов.
— Допустим, что вы закадычные друзья. Это очень хорошо, но усаживаться со своей закадычной дружбой на одну парту — это совершенно лишнее. Я не разрешаю! — твердо сказал Сергей Николаевич — До свиданья!.. До свиданья, Иван Васильевич!
— Счастливо! Счастливо! — заторопился Грозный, закрывая за ним дверь. — Что, не вышло ваше дело? — усмехнулся он, глядя на оторопевших ребят.
— Не вышло, — вздохнул Одинцов.
— Отменный учитель, просто-таки знаток вашего брата! — одобрительно сказал Грозный.
Нюра схватила свое пальтишко и выбежала из раздевалки. Она никак не могла успокоиться после сцены в пионерской комнате.
Осрамили. На смех подняли, а сами и вовсе ни одной строчки сочинить не умеют… И потом мама так хвалила ее за эти стихи. Разве мама меньше ихнего понимает? И папа хвалил. Правда, папа никогда ничего не дослушает до конца. Он просто погладил ее по голове и сказал: «Пиши, пиши, дочка!»
Нюра снова вспомнила смех ребят и обидные остроты Одинцова.
Сами побыли бы на моем месте. Вот и пиши… Митя сказал: «Разве учатся за конфеты?» Может, не надо было писать про конфеты? И еще Митя сказал: «Пустые стихи. Разве у тебя нет других мыслей: о школе, о товарищах?..»
Нюра глубоко вздохнула и заспешила домой.
Папы дома не было. Папа всегда приходил поздно, и Нюра с мамой обедали одни. Когда девочка приходила из школы, стол уже был накрыт и около каждого прибора лежала нарядная салфеточка. Но сегодня мама запоздала и, крикнув Нюре: «Раздевайся!» — засуетилась у буфета. Нюра повесила пальто и, бросив на стул сумку, исподлобья взглянула на мать. Мария Ивановна расставляла тарелки, неестественно оттопыривая пальцы, с густо окрашенными в красный цвет острыми ноготками.
— А я, доченька, в парикмахерской была. Такая очередь! Все дамы, дамы… И все хотят быть красивыми! — Она поправила рыжую челку на лбу и с улыбкой взглянула на дочь: — Ну, как тебе нравится твоя мама?
Нюра бросилась на стул и, закрыв лицо руками, расплакалась.
— Ах, боже мой! Что с тобой? Что случилось?
Мария Ивановна испуганно заглядывала в лицо дочери, трясла ее за плечи:
— Да говори же! Я ведь ничего не понимаю! Что случилось?
Нюра сбивчиво рассказала про стихи, про насмешки ребят.
— А ты сама хвалила! Нарочно хвалила… И теперь все меня глупой считают… — всхлипывая, повторяла она.
Мария Ивановна гневно закричала на дочь:
— Перестань! Сию же минуту перестань!.. Они тебе завидуют! Понимаешь ли ты? За-ви-ду-ют!
Слезы Нюры высохли. Она с изумлением глядела на мать.
Мария Ивановна презрительно сжала губы, сузила зеленоватые глаза и еще раз повторила:
— Завидуют!
