Глава XXV. Шуршурин дом
Самый пупырчатый, самый укропистый малосольный огурец помочь мне теперь решительно не мог. Выход к морю, всю жизнь я искал выход к морю, мечтал о корабле и построил лодку и вот наконец уплыл, распрощался. Нет, я не забыл оставленных людей, но все-таки ушел от них надолго, а может, и навсегда. Ведь никогда не знаешь, вернешься ли туда, откуда отплывал. И в душе я всегда прощаюсь навеки, на всякий случай.
А тут — выход к морю, самая легкая лодка, и уже нанюхался болотных газов, и оторвался, оторвался, и вдруг опять — Орлов, да и не только Орлов, там где-то и Клара.
Значит, я не оторвался, значит, надо еще шевелить, бить веслом?
— А граммофон ты с собой не привез? — спросил капитан.
— Не привез, — краснея, ответил Орлов. — Я и Клару брать не хотел, но она напросилась.
— Странно, — сказал капитан-фотограф, неприязненно качая головой. — В лодке только два места. Ты приехал сам, да еще и Клару с собой приволок.
— Я думал, как-нибудь обойдется. Покатаем ее в лодке, и поедет домой.
Эти сбивчивые и какие-то детские объяснения Орлова ничего, конечно, не объясняли. И слова «покатать Клару» звучали дико и неестественно. Мы тут мучаемся в болотах, тонем и мокнем, преодолеваем, а они приехали «покататься»! Черт знает что!
— Слушай, Орлов, — сказал капитан, — говори прямо. Зачем приехал сам? Зачем привез Клару? У вас с Кларой, может быть, это… как это называется… — И капитан повернулся ко мне в поисках нужного слова.
— Чувство…
— Вот именно… Может, между вами — чувство?
— Ты что, с ума сошел! — воскликнул Орлов. — Просто покататься просила. Какое чувство!
Орлов покраснел и насупился. Я же вдруг вспомнил ромбическую коробку, с которой явилась Клара, когда провожала нас. Вспомнил и розу, которой не коснулся. А почему я, собственно, не притронулся к розе? Роза-то, похоже, была для меня. И тут вдруг у меня неожиданно гукнуло сердце. Боже мой! Роза!
Неужто для меня была?
— Никакого чувства! — повторил Орлов. — Напросилась покататься!
— Катайтесь в парке культуры, — сказал капитан, — а мы плывем дальше.
И капитан, не прощаясь с Орловым, шагнул к лодке. Опираясь на весло, перекинул он ногу через борт, уселся на свое место. Волей-неволей и я потянулся за ним. Орлов потрясенно молчал.
— Садись, — приказал мне капитан, и я сел в лодку, взял весло.
— Что же это вы делаете? — сказал вслед Орлов. — Зайдите хоть в дом.
Там уж все собрались, ждут вас обедать.
— Нечего нам там делать, — сказал капитан. — А Кузьме Макарычу поклон передай.
Решительно взмахнув веслом, капитан двинул «Одуванчик». Мы отошли от берега.
— Неловко как-то, — потихоньку сказал я капитану. — Все-таки ждут нас. Зайдем хоть на полчаса.
— Не тянет, — сказал капитан, — нельзя нам туда заходить. Опасно.
— Да ничего страшного, — сказал я, — подумаешь — Клара. Наплевать. Зайдем. Орлова жалко.
— Это не Орлов, — прошептал капитан. — Это подделка.
— Господь с тобой, что ты говоришь? Опомнись. Какая подделка? Самый натуральный Орлов.
— Не верю, — сказал капитан. — Орлов сюда никак не может добраться. Это все вранье.
— Ладно тебе, успокойся. Надо все-таки вернуться. Хоть на полчаса.
— Ну смотри, — сказал капитан, разворачивая лодку. — Мое дело предупредить. Эй, — крикнул он Орлову, — погоди, мы возвращаемся!
Нос «Одуванчика» снова уткнулся в берег рядом с мостками, мы вылезли и как-то порознь — впереди капитан-фотограф, за ним Орлов, сзади я — пошли через поле к дому шурина Шуры. Дом этот был стар и кособок. Нижние венцы его прогнили, осели глубоко в землю, крыша от этого задралась острым горбом.
Над крыльцом, над окнами дома — повсюду были натянуты какие-то шпагаты и веревочки, на которых сушились белые грибы и черные окуни. Весь дом был завешан сухою рыбой и грибами, а в палисаднике перед домом бушевали свирепые заросли крыжовника и малины.
Шуршащие под ветром сухие чешуистые окуни, шелестящие грибы, скрипящие ступени — весь дом был пронизан тихими шорохами, и названье «шуршурин» очень подходило к нему.
Капитан поднялся на крыльцо и вошел в дом, за ним — Орлов.
Я замешкался на пороге, снимая сапоги. Босиком прошелся я по гусиной травке, короткой и мягкой, которой заросла лужайка у крыльца. В дом идти не хотелось.
Умылся под рукомойником и, выставив к солнцу лицо, решил обсохнуть, как-то не хотелось пока идти в дом. Сзади послышался шорох.
— Добрый день.
Я оглянулся.
Из полисадничка, из какой-то земляничной калиточки в заборе вышла Клара Курбе.
В сарафане, украшенном голубыми цветочками, босиком, с распущенными до плеч волосами. В руках она держала блюдо, наполненное и смородиной, и малиной, и крыжовником. Удивительно еще, что в блюде не оказалось огурца.
— Привет, — ответил я. — С приездом… только должен сразу сказать, что в лодку мы вас взять никак не можем… места мало. Мы, знаете, дальше поплывем, а уж вы…
Клара поставила тарелку на ступеньку, подошла ко мне поближе и вдруг поцеловала меня в губы.
— О боже! — бормотал я, вырываясь.
— С приездом, с приездом…
Глава XXVI. Нога в крапиве
Кум Кузя сиял.
Щека его, укушенная, почти вошла в свои берега, и тряпочку розовую кум с головы снял, оставил только шапку-треух. Одно ухо треуха торчало к потолку, другое прикрывало все-таки укушенную щеку.
— Вот и свиделись! — вскрикивал кум, обнимая меня, тиская капитана. — Будто не расставались!
Шурин Шура, человек с виду маленький и невзрачный, с красными слезящимися глазками, сидящий за столом без рубахи и босиком, качал головой, разглядывая нас, и повторял вслед за кумом:
— Вот и свиделись?
Из погреба и из чуланов шурин вымел на стол, очевидно, все огурчики и сметану, выставил квасу жбан, рыбник щучьей длины занимал полстола, а рядом с ним стояла глубокая глиняная миска. Там, в этой миске, в коричневатой утомленной сметане плавали целенькие беленькие грибки.
Поближе к миске пристроились Орлов и Клара, напротив присоседились к рыбнику и мы с капитаном. Сбоку от капитана сидели рядышком кум Кузя и шурин Шура, а справа от меня некоторый человек Леха Хоботов, тот самый, у которого — по рассказам деда Авери — летала рука.
Волей-неволей косым глазом поглядывал я на Лехины руки. Правая пока спокойно лежала на колене, а левая нервничала. То совалась она к рыбнику, то к грибочкам, но тут же убиралась назад, не решаясь притронуться ни к тому, ни к другому. Как видно, она ждала сигнала. И сигнал не заставил себя ждать.
— Дядя Кузя, — сказал шурин, — все собрались. Можно начинать?
Кум ласково оглядел всех, улыбнулся и сказал радостно: — Налетай!
И тут же руки Лехины вспорхнули с колен, закружили над столом, как две корявые птицы. То одним, то другим коготком схватывали они сальца, баранки, пельменчика и прямо с лету совали это в рот птенцу, на которого никак не был похож носатый Леха Хоботов.
Вслед за Лехиными и другие руки залетали над столом, как чайки над причалом.
Орлиные лапы капитана пали на рыбник, взломали хрустящую корку, из которой высунулась злая щучья голова.
В общем хоре летающих рук я не замечал рук Клары. Девушка Клара Курбе как-то терялась за столом и руки свои прятала под скатертью. Зато уж орловские длани парили вокруг Клары и пикировали каждую секунду на ее тарелку, с голубиной ловкостью подкладывая то грибок, то луковку.
— Скушай сальца с горчичкой, — ворковал Орлов, и Клара благодарно улыбалась. Давясь горчичными слезами, жевала сало.
Орлов, однако, не унимался. Следующим заходом он тащил ей без разбора и пельмень, и сотовый мед. Клара, к удивлению, глотала все это как тарантул.
Пришибленно следил я за ними. Напрасно капитан соблазнял меня щучьей головкой, я чуть притронулся к ней. Дикий, неуместный, несуразный Кларин поцелуй все еще висел у меня на губах. Ни сало с горчицей, ни рыбник, ни грибы, ни питье кваса не помогали — поцелуй никак не отваливался. Он прирос к моим губам, как гриб-трутовик к березе.
Между тем руки над столом стали летать помедленней, зато языки подразвязались. Первым подразвязался язык шурина Шуры.
— Вы — художники, люди ученые, — говорил шурин. — А мы тут живем в глуши — люди неученые. Но и у нас есть памятник культуры.
— Что за памятник? — спросил Орлов.
— Да там, — сказал шурин, — там вон, у нас за сараем, в крапиве памятник культуры валяется. Очень интересный памятник.
— Знаешь что, Шура, — неожиданно сказал кум Кузя, — помолчал бы ты лучше.
— Почему? — удивился шурин.
— Потому что неприлично за столом про памятники рассказывать.
— Да? А я и не знал, — сказал шурин. — Ладно, не буду.
— Нет-нет, расскажите, — сказал Орлов. — Это интересно.
— Я извиняюсь, — сказал кум, — а вы в Вологде пивали чай?
— Пивал, — ответил Орлов.
— А в Архангельском?
— Чего в Архангельском?
— Пивали чай?
— Да что вы мне про чай! Расскажите, что за памятник в крапиве.
— Нога! — послышался вдруг резкий голос с другого конца стола. Это открыл рот Леха Хоботов.
— Нога? — удивился Орлов. — Какая нога?
— Нога в крапиве, — повторил Леха и высосал бокал квасу.
— Эх, Леха, Леха, — укоризненно покачал головой кум, — как неловко — про ногу за столом. Некультурный ты.
— Балабол, — подтвердил шурин Шура.
— Какая нога? — приставал Орлов. — Объясните толком.
— Памятник культуры — нога, — досадливо пояснил кум. — Мужская каменная нога. Валяется в крапиве. В доисторические времена она была приделана к каменному телу. А ты, Леха, не очень культурный — про ногу за столом!
— Балабол, — снова подтвердил шурин.
— Кто сказал, что я балабол? — тяжко проговорил Леха Хоботов.
— Это я сказал, Леха, потому что некультурно за столом про ногу говорить.
— А кто начал про памятник культуры?
— Я и начал, Леха. Но ведь я не сказал про ногу, потому что дядя Кузя сказал, что это некультурно, а про ногу сказал ты, и тогда я сказал, что ты балабол… но я не…
Довести свою мысль до конца шурин не успел.
Правая Лехина рука, не дослушав Шуру, внезапно и быстро отделилась от тела.
Она пролетела над столом и, обогнув самовар, с ходу хлопнула шурина по зубам.
Охнув, шурин грохнулся на пол, а рука, описав в воздухе дугу, как австралийский бумеранг, вернулась к хозяину и, грубо говоря, присобачилась к телу. В наступившей тишине послышался голос кума:
— Я извиняюсь, а вы в Архангельском пивали чай?
Глава XXVII. Щучья голова
Ответить на вопрос кума Орлов пока не мог. Зрелище полета Лехиной руки потрясло его. Орлов окаменел не хуже той ноги, что валялась в крапиве. Да и все общество как-то притихло и вращало глазами. Главное, неясно было, как и на что надо реагировать: на полет или на удар по зубам?
Пожалуй, реагировать приходилось на полет. Удары-то мы видывали и от нелетающих рук, а вот полеты наблюдали нечасто.
Шурин между тем довольно весело привскочил с пола и, потирая челюсть, замахал на Леху укоризненно пальцем.
— А ты, Леха, — сказал он. — Ты, Леха, не только балабол. Ты еще и забияка.
Орлов зашевелился.
— Это что же такое? — обиженно почему-то сказал он. — Это рука, что ли, летала?
— Да нет, — сказал кум, — это так, ничего особенного.
— Как же ничего особенного? Ведь если в Москве рассказать, что тут руки летают, знаете, что будет?
— Что?
— Ну я не знаю, но что-то будет!
— А ничего и не будет.
— Да ведь она же летает!
— Пускай летает, — сказал кум. — А я вот интересуюсь, вы в Харькове пивали чай?
— В Харькове я пивала, — неожиданно открыла рот Клара Курбе. — Чай был индийский со слоном, а к чаю варенье клубничное. А вот насчет полета отдельных частей тела я и прежде слыхала, но наблюдаю впервые. Интересно, как вы этого достигаете?
Обмакнув вареник в сметану, Леха улыбнулся.
— Тренировка, — сказал он.
Между тем капитан мой фотограф на полет Лехиной руки вниманья не обратил. Так и сяк обсасывал он щучьи плавники, запивал квасом, заедал коркою рыбного пирога.
Я тоже особо не взволновался. Куда больше тревожил меня непонятный, все еще висящий на губах Кларин поцелуй.
«Рука летающая ладно, — думал я, — пускай летает, а вот поцелуй — странный фрукт».
Где-то в самой глубине души зрела у меня мысль, что не худо бы этот фрукт повторить. Думая о поцелуе, я все-таки отметил про себя, что рука Лехина отрывалась вместе с рукавом пиджака, а потом рукав как бы пришился.
Это было забавно.
— Странно, очень странно, — сказал Орлов, удивленно оглядывая нас с капитаном. — Все восхищаются, что у человека летает рука, а эти — ноль внимания. Капитан оторвался от блюда, поднял к Орлову глаза. И тут я заметил, что не только Орлов, но все общество, собравшееся за столом, удивленно разглядывает нас. Дескать, как же так — у человека летает рука, а эти не замечают, будто стрекоза пролетела.
И даже шурин смотрит обиженно. Похоже, он больше обижался на нас, чем на Леху, от которого получил по зубам. И я понял, что шурин нарочно «подставился», подыграл Лехе, чтоб тот показал, на что способна его рука.
— А чего тут восхищаться, — сказал капитан, — она ведь не только летает, она еще по зубам бьет… Если б она собирала цветочки.
— По зубам это я так, для примера, — сказал Леха, — можно и цветочки.
И он крутанул рукой, примериваясь к форточке.
— Да ладно, верю, — сказал капитан, но Леха уже сделал бровями какое-то метательное движение, и рука шмыгнула по воздуху к окну, через форточку улизнула на улицу.
Все замерли. И даже шурин перестал жевать. Неудобно все-таки есть пельмени, когда чья-то часть тела покинула общий стол. Несколько минут все напряженно молчали. Наконец послышался стук в дверь.
— Войдите! — крикнул шурин.
Дверь распахнулась, и рука Лехина ворвалась в дом, зажав в кулаке ромашку. Галантно изогнувшись в воздухе, она поднесла цветок девушке.
— Спасибо, — сказала Клара Курбе и тут же вплела ромашку в волосы.
Все дружно зааплодировали. С ромашкой в каштановых волосах Клара была… гм… дьявольски хороша.
— А теперь капитан доволен? — спросила она.
— Меня все это не касается, — хмуро ответил капитан.
— Да он просто завидует, — подал голос Леха Хоботов. — У него-то ничего не летает.
— Завидовать тут нечему, — сказал капитан. — Видали мы кое-что похлеще летающей руки… А вот некоторые девушки меня удивляют.
— Чем же? — спросила Клара.
— Не знаю, как это объяснить… но нельзя брать ромашку у той самой руки, которая только что зубы дробила. Капитан встал, тронул меня за плечо.
— Пойдем, — сказал он, — нужно поговорить.
— Куда это? — крикнул шурин. — А самовар пить?!
— Сейчас вернемся, — сказал капитан, — две минуты. Мы вышли на крыльцо. Капитан держал меня за руку, и я чувствовал, как мелко и нервно дрожит он. — Отойдем подальше.
У забора, под шуршуриным окном, мы остановились. — Слушай, — сказал капитан, — ты сказал, что Орлов снился тебе там, на берегу Илистого.
— Снился.
— А Клара?
— Снилась, — чуть смутившись, подтвердил я.
— Да, — задумчиво сказал капитан, — теперь все ясно.
— Что тебе ясно? Капитан не ответил.
— Загляни в окно, — неожиданно сказал он, — погляди, что они делают?
Я поднялся на цыпочки, заглянул в окно и вздрогнул. Вся компания, что сидела за столом, — и Кузя, и шурин, и Леха Хоботов, и Орлов с Кларой — все смотрели в окно, прямо мне в глаза. Я отпрянул.
— Поздно, — сказал капитан. — Заметили. Догадались, что я догадался. А я уж давно все понял, но когда она взяла ромашку…
— Что ты понял? Объясни.
— Папашка раздвоился. У него же две головы — щучья и медвежья. Ну вот, щучья — это Клара, а медвежья — Орлов. Приделал к головам по телу и явился к нам. Настоящий Орлов сидит в Москве, и Клара там, а эти — поддельные. Подсмотрел твои сны — и раздвоился.
— Что ты говоришь?! — сказал я. — Я с Кларой только что целовался.
— Это не Клара, — сказал капитан. — Это — гидра. Где-то в доме хлопнула дверь. По ступенькам крыльца спускалась Клара. Она встала у забора, у земляничной калиточки, и задумчиво глядела на дальние леса, на небо, на закат.
— Щучья голова, — шепнул мне капитан. — Оставаться нам здесь нельзя.
— Слушай, отойди на минутку, — заикаясь, сказал вдруг я.
— Куда это?
— Не знаю… ну, погляди, цел ли «Одуванчик».
— Да я отсюда вижу — все в порядке, — сказал капитан.
Но все-таки он обеспокоился, вытянул шею, шагнул в сторону.
— Не вздумай с ней целоваться, — буркнул он. Капитан пошел к берегу, и, как только он отдалился, Клара сразу направилась ко мне.
Я видел, как сияют и колеблются ее глаза, как горит в волосах ромашка.
— Не смейте меня целовать, — сказал я дрожащим голосом.
Глава XXVIII. Падение желудей
Долго, очень долго приближалась ко мне Клара. Между нами и было три шага, но, кажется, она сделала все пятнадцать. Она шла ко мне, но то и дело сворачивала в сторону. Уже подойдя вплотную, она завернула, и я думал — пройдет мимо — и уже прошла, уже миновала, — но все-таки схватила меня за руку. Пальцы ее были сухими и слишком горячими для щуки.
Взяв меня за руку, Клара повлеклась куда-то, и удивительно, что я поплелся за нею, безвольный и податливый.
— Что вам угодно? — сказал наконец я.
— Ничего.
— Ну я тогда пошел.
И я вправду куда-то пошел, но рука моя по-прежнему оставалась в руке Клары. Клара двигалась к лесу, я — к реке, потом она повернула к забору, я направился к сараю. Так вроде бы мы и шли куда-то, но и оставались на месте.
Она не отпускала моей руки, но поворачивалась ко мне боком, а я к ней все больше спиной.
— Поговорим, — шепнула Клара.
— Говорить я с вами не намерен.
— Почему?
— Потому что вы — гидра. Приехала с Орловым, а целуется со мной.
— Я приехала к вам.
Клара застыла, замерла. Глаза ее то меркли, то переливались. Вдруг она выхватила из волос ромашку и бросила на землю. Бросанье ромашки как-то притормозило меня. Раздражала все-таки эта ромашка, привнесенная летающей рукой.
— Возьмите меня в лодку, — шепнула Клара. — Самая легкая лодка в мире — это смысл жизни. Возьмите меня.
Клара прикрыла глаза, отчего еще сильней заблистала под ресницами какая-то ртуть.
— А как же капитан-фотограф?
— Мне надо в лодку, — шептала Клара и тянулась ко мне.
— А куда ж я дену капитана? — ошеломленно твердил я и уже тянул к ней губы, подобно степному дудаку, хотя откуда же у дудаков губы, у них же эти, клювья…
О господи, не все ли равно — клювья ли, губы, все это ерунда, ромашка, Папашка, борьба борьбы с борьбой… Нет, но поцелуй все-таки странный фрукт — не груша ли он? Впрочем, с чего это, почему это поцелуй — фрукт? Он совсем непохож на фрукт. Кто же он? Не дерево ли? Наконец, обвешанный поцелуями как дуб желудями, я оторвался от предмета неожиданной моей страсти. В двух шагах от нас стоял художник Орлов. Он был потрясен, скомкан и смущен. Древо поцелуев остолбенило его.
Остолбененный, глядел он на нас, хотел отвернуться и не в силах был, застигнутый врасплох.
— Вы что это? — испуганно сказал он. — Целуетесь, что ли?
— Между нами — дерево, — ответил я, полагаясь на головокруженье.
— Да нет, почему, пожалуйста, — сказал Орлов. — Приехала со мной, а целуется с тобой. Все правильно.
— Орлов, пойми, — сказала Клара, — мы теперь поплывем вместе.
Голова моя кружилась, вертелась и таяла. Обремененный желудями, стоял я перед Орловым. Желуди звякали и стукались под ветерком, щелкали друг друга лакированными боками.
— Интересно, — усмехнулся Орлов, — меня на лодку не взяли, мешал капитан-фотограф. А тут — никто не мешает.
Клара промолчала. Просто и тихо она поцеловала меня в щеку.
Это, пожалуй, было лишнее. Я и так уж кренился под тяжестью. Даже самый могучий дуб не может держать на плечах желуди всего леса.
Послышался легкий стук о землю. Это сорвался последний лишний желудь.
Тут же и несколько собратьев его посыпались с ветвей, позавидовав легкости паденья.
— Как у вас просто и быстро, — сказал Орлов. — Меня побоку, капитана — за борт. — Уже плывут, уже мечтают.
— В любви всегда так, — ответила Клара.
Еще парочка желудей щелкнула об землю.
— О любви мы не говорили, — сказал я сбоку. — Мы только целовались.
— Поцелуй — это язык любви, — пояснила мне Клара ласково.
— Поцелуй — это желудь, — заплетаясь, заупрямился я. — А о любви мы не говорили.
Желуди сыпались с меня как какие-то семечки.
— Что такое? Что такое? — заволновалась Клара и быстро-быстро стала нацеловывать меня в щеку. Это была диковинная картина — одни желуди нарастали, а другие отваливались.
— Нет-нет, меня это не устраивает, — вырывался я. — Только поцеловались — и вот на тебе! — бросай капитана-фотографа, бог знает кого сажай в лодку… Ну ладно, хватит, я пошел…
— Куда ты! Постой! — воскликнула Клара, схватила меня за руку.
— А ну отпустите его! — послышался грозный голос, и, тупо топая болотными сапогами, из-за забора вырвался капитан-фотограф.
В два прыжка он пересек двор, с разгону толкнул плечом Орлова.
Потрясенный художник свалился в малину. И тут послышался гулкий, как землетрясение, звук. Качнулась земля под ногами. Это рухнули с дуба остатки желудей.
