Глава XIII. Травяная голова
— На уху-то наловили? — повторился голосок, и из травы высунулась лукоподобная головка с влажными торфяными глазками. Она покачивалась над травой, держалась на ней, как луна порой держится на лесных верхушках.
Казалось, она и сплетена из засохших болотных трав.
— Наловили, — ответил я, взял из лодки Горбача-Окуня и показал Голове.
— О! О! О! — с восхищением покачала головой Голова.
— А ты, дедушка, как в болоте-то стоишь? — спросил капитан, смекнувший, что такая голова может быть приделана только к немолодому телу.
— Я-то в валенках, — ответила Голова. — А вы-то как?
— А мы веслаемся, — с некоторой бодростью заявил капитан, — и на уху наловили.
Цокая, как белочка, языком, Травяная Голова любовалась окунем, я же все старался рассмотреть, к чему она приделана. В густой траве я не видел никакого тела и никаких валенок, и даже шеи, на которой полагается держаться любой голове, не наблюдалось.
— Через закол-то нам не перебраться? — спрашивал меж тем капитан.
— Никак не перебраться, — отвечала Голова, по-прежнему не показывая признаков тела.
— А ты бы, дедушка, разобрал закол.
— Как же так? — изумилась Голова, погружаясь испуганно в траву. — Как его разбирать? На уху-то ведь надо ловить?
— Так ведь и нам проплыть надо.
Удрученно мигая глазками, Голова по самую макушку уехала в траву и вдруг, подпрыгнув, крикнула:
— А вы лучше назад плывите!
В этих травяных словах была своя железная логика. Меня же поражало, что не было видно, к чему приделана Травяная Голова. И вдруг я понял, что она вообще ни к чему не приделана, а просто так, сама по себе болтается в болотах.
Тревожный пот прошиб меня, я вперил глаза свои в траву под Головой и на том месте, где полагалось быть телу, видел явные просветы небесной синевы.
— Дедушка, — жалобно сказал капитан. — Мы назад плыть сил не имеем.
Нам бы на землю попасть, ушицы наварить.
— Верно говоришь, парень, — покачивалась согласно Голова, — ухи надо наварить. А соль-то у вас есть?
— И соль, и лаврушка, — заманивал Голову капитан. — И лук репчатый, и перец-горошек.
Размахивая руками и даже причмокивая, капитан соблазнял Голову ухою, совершенно не замечая, что уха этой Голове ни к селу ни к городу. Во всяком случае, под головою у Головы не имелось живота, куда волей-неволей должна в конце концов поместиться уха.
И все-таки Голова слушала капитана с любопытством и тоже причмокивала, сощуривала нос. Она явно желала ухи.
— Окуней у нас пол-лодки, — размахивал руками капитан. — Заварим крепкую, тройную, с картошечкой.
Голова дрогнула.
— Ладно, парень, — сказала она, — вы лодку к заколу привяжите, а сами вылезайте. Я вас до берега доведу.
— Спасибо, дедушка, — обрадовался капитан, — устали в лодке — сил нет.
Подгребая и загребывая, капитан подогнал лодку к заколу, стал привязывать нос к бревну. Оглядываясь на Голову, я потихоньку дернул его за рукав.
— Ты чего? — отмахнулся капитан.
— Слушай, — шепнул я, — тела-то нету.
— Чего такое?
— Под Головою тела нету.
— Ты что — дурак? — спросил капитан, вглядываясь в мой живот.
— Да под тою Головою, под тою, — указывал я большим пальцем через плечо.
— Под какою?
— Под дедушкиной.
— Ты с ума сошел, нанюхался болотных газов, — прошептал капитан и, оглянувшись на Голову, добавил: — Тело есть, только очень маленькое, в валенках. Складывай окуней в ведро.
Капитан выбрался из лодки на закол, помог вылезти и мне. Во весь рост поднялся я над болотом — и голова моя закружилась. Я увидел просторный зеленый мир вокруг — зеркала озер, поблескивающие там и сям, еловые леса за озерами и снова за лесами озера, какие-то за озерами холмы, дальние деревни на их склонах, и совсем чудесными оказались три корявых сосны неподалеку от нас. Бугром подымался под соснами берег, и по бугру этому ходили коровы.
Увидевши меня и капитана, коровы издалека с берега протянули к нам свои губы и замычали.
Открывшийся простор, сосны и коровы отвлекли меня от Травяной Головы, и мелькнула мысль, что в конце концов наплевать, приделана она к чему-нибудь или нет. В таких-то просторах — в озерах, болотах, лесах — любой голове захочется поболтаться свободно. И я пожалел, что моя бедная голова не может прокатиться колобком по этому миру. Уж она бы погуляла там и сям, а после как-нибудь приделалась обратно к бренному телу.
— Полтора десятка, — сказала Травяная Голова, подсчитав вынимаемых из лодки окуней. — Будет уха. Ну а теперь по кочкам, по жердочкам за мной.
Слегка подпрыгнув, она переместилась, и мы повлеклись за нею через трясину. Обвешанные рюкзаками, топорами и ведрами, то и дело проваливаясь по пояс в черную воду, мы брели к берегу за Травяной Головой, которая так и не показывала нам своего тела и плыла над болотом, подобно маленькой дневной луне, обращенной к нам затылком.
Глава XIV. Смесь самолета с трактором
Уже неподалеку от берега я увидел, как Травяная Голова выкатилась по травке к соснам, подпрыгнула и вдруг приделалась к телу, которое сидело под сосной.
Небольшое тело в черном старом пиджаке и в валенках с галошами поджидало голову, которая гуляла в болотах.
Как только Голова, увенчав пиджак, устроилась на своем месте, тело зашевелилось, одной рукой зачесало нос, по которому, как видно, соскучилось, а другою замахало нам с капитаном:
— Сюда вылезайте, к сосенкам.
Мы вылезли из трясины, а Голова спокойно сидела на своем месте и наблюдала, как капитан-фотограф выливает из сапога черную воду.
Коровы, стоящие за соснами, разглядевши нас, остолбенели. Тупое и безумное любопытство светилось в их крупных детских глазах. Они даже перестали жевать и наивно хлопали ресницами. Было ясно, что ничего такого, как снимающий сапоги капитан, прежде им видеть не приходилось.
Изумленные коровы слились с Травяною Головой в единое целое, и теперь все это выглядело как самое обычное стадо с пастухом.
Но я-то понимал, что у этого пастуха голова не совсем обычная, и внимательно оглядывал коровьи головы, не любят ли и они побаловаться, полетать над миром, оставив на земле вымя и копыта.
— Сколько у вас в стаде голов? — спросил между тем капитан.
— Семнадцать.
— А бык есть?
— Наш бык — делопроизводитель, — ответила Травяная Голова, — его в район повезли.
Капитан обрадовался, что бык в отъезде, протянул деду руку. Охотно пожимая капитанскую ладонь, Травяная Голова назвалась Аверьяном.
Капитан сразу же стал звать пастуха дедом Аверей, а дед капитана — «парень». Они быстро нашли общий язык и болтали теперь на этом общем языке. Я как-то не мог влезть в их разговор, но предложенную дедом руку почтительно пожал. Рука эта оказалась сухонькой, легкой, и показалось, что пожимаю я пучок сухой травы.
Скоро запылал костер, на сосновых ветках развесили мы мокрые носки, начистили окуней, поставили на огонь ведро.
— Значит, вы прямо из Москвы? — спрашивал дед Аверя.
— Прямо из Москвы, — размахивал ложкой капитан, — вон как здорово. Из Москвы — и прямо сюда.
— Да неужто это так? — изумлялся дед. — Прямо сюда? Из Москвы.
— Из ней! — восклицал капитан. — И прямо сюда!
Так болтали дед и капитан на их общем языке. Язык этот я немного понимал, но проникнуть глубоко в смысл его не мог.
— А вы-то бывали в Москве? — спросил капитан.
Дед Аверя хмыкнул, покачал своей головой.
— Ты на самолете-то летал? — спросил он капитана.
— Летал.
— Ну, на таком-то не летал. Тут у нас в деревне вынужденная посадка была. Самолет вдруг в небе объявился — на лужок и сядь. А я рядом пасу. Тут из кабины летчик выскакивает. «Ах, — говорит, — дед, бензин кончился». Ну, я сбегал домой, у племянника-то моего мопед, так в сарае канистра стояла литров на двадцать. Принес бензин семьдесят шестой, а летчик говорит:
«Ты, дед, слетай со мной в Москву, заступишься в случае чего, а то меня могут уволить, потому что везу я бандероль Большому Человеку, опоздание — смерти подобно».
Ну, я залез в кабину, и мы полетели. Ну, парень, это был самолетик! Не простой, а смесь самолета с трактором. Летит, летит, вдруг остановится и, как трактор, по облакам ползает! Ну долетели и только приземлились — Большой Человек бежит. Где бандероль?
Я подаю ему бандероль — мне ее летчик на хранение сдал, а Человек-то этот, Большой, и говорит: «А ты кто такой?» Так и так, отвечаю.
«Как? — Человек-то говорит. — Неужто ты и есть самый дед Аверя?»
А как же, отвечаю, я это он и есть. «Золотой ты мой, — говорит Большой-то этот Человек. — Да ведь я твое письмо знаешь где храню? На сердце». И тут достает из сердечного кармана письмо, которое я ему прошлый год писал. «Я, — говорит, — твое письмо каждый день на ночь читаю и плачу».
— Ну и ну! — восхищался капитан, слушая деда. — Во ведь как бывает. Плачут Большие Люди.
Капитан хлопал себя по коленям, а меня по плечам, приглашая изумляться вместе с ним. Но я помалкивал, отвлекался от рассказа, помешивая уху. Дед Аверя заметил это.
— Ты на тракторе катался? — спросил он меня.
— Катался.
— А на самолете?
— Катался.
— А на смеси самолета с трактором катался?
— Нет.
— А я вот катался, — сказал дед Аверя и засмеялся радостно.
— Не понимаю, зачем вам смесь самолета с трактором, — сказал я, — с такой головой, как у вас, в Москву и без смеси слетать недолго.
Дед Аверя обернулся и внимательно посмотрел мне прямо в глаза.
— С такой головой, как у меня, — сказал он, — можно генералом стать. Да я, вишь, пастух — генерал коровий.
— Ничего, — сказал я, — не огорчайтесь. Не у всякого генерала есть такая голова.
— Это верно, — сказал дед Аверя, улыбаясь.
— У генералов голова крепко к телу прикручена, — продолжал я, — не оторвешь, а у вас сама летает, где хочет.
— Голова у меня легкая, — смеялся дед Аверя. — Сижу, бывало, под сосной, а голова то в Москве, то в Харькове.
— Телу-то без головы небось скучно.
— Как то есть? — не понял дед. — Чего ему сделается, телу?
— Ну как же, — сказал я, — голова летает, а тело сидит.
— Да ведь и голова сидит, — сказал дед, наивно мигая болотными глазками. — Голова в мечтаниях летает, а на теле-то сидит пока крепко. И он хихикнул, покачал обеими руками голову, подергал и за волосья.
— Не открутишь, — сказал он.
— Ладно тебе, отец, — не выдержал я. — Я сам видел, как тело ваше сидело под сосной, а голова над болотом болталась.
Глава XV. Капитанская уха
— Ты что городишь? — сказал капитан. — Какая голова над болотом?
— Евонная, — ответил я, указавши на деда, и передернулся, потому что никогда в жизни не произносил этого дикого слова — «евонная».
— Евонная? — переспросил капитан и тоже передернулся, но только не от слова, а от его смысла.
Капитан поднял в воздух руку и постучал своим пальцем мне по лбу.
— Ты что, шутишь?
— Ты лучше деду постучи, — сказал я, отмахиваясь. — Глядишь, головка и слетит с места, как жаворонок.
— Да ты что, парень, — сказал дед обиженно. — Что ты на меня нападаешь? Чего я тебе сделал?
Дед явно прикидывался дурачком, делал вид, что не понимает, как это голова может жить без тела.
— Ладно, — сказал я, — плевать я хотел на вашу летающую голову. Летает она и пускай летает.
— Что такое-то с тобой? — сказал капитан, пораженный моим внезапным сумасшествием. — Дедушка! Не слухайте его, он нанюхался болотных газов.
Высказавши эту неожиданную белиберду, капитан замолк. К слову «евонная» он умудрился пристегнуть «не слухайте» и совершенно надорвал общий язык, который до этого находил с дедом.
Капитан-фотограф и дед Аверя сидели друг напротив друга возле костра и глядели в воздух, в котором и висел надорванный их язык. Ясно было, что говорить на нем они уже не могут. Дед Аверя даже высунул свой язык, чтоб сказать что-то, капитан высунул из солидарности свой. Пару секунд болтали они в воздухе языками, но не могли поймать ни слова.
— Слухайте, слухайте, — сердито сказал я, — евонная не летает, а ваша где хочешь болтается. К тому же она из травы сплетена. Но меня все это не интересует. Меня интересует только одно — уха. Как там, не готова ли? Жалко, что у нас одни окуни. Эх, сейчас бы лещовую головку! Ставлю лещовую голову против летающей!
— Вот это ты, парень, верно сказал, — с некоторым облегчением вздохнул дед, — лещовая головка сладкая.
— У леща в голове как у купца в сундуке, — вставил и капитан, которому пора было вернуться к разговорной жизни.
Капитан немного успокоился, достал из рюкзака насквозь прокопченную варежку и снял с костра ведро ухи.
Из прибрежных кустов налетел комар, закружился в пару над ведром. Пар, пропитанный каплями окуня, вкусный пар, густой, как кучевые облака, обволок наши лбы, затуманил глаза, прочистил мысли. Я не знаю, о чем думал летающий лоб деда Авери, но чистый лоб капитана в пару разгладился и думал о лавровом листе.
«В жизни все сложно, — размышлял я, — все непонятно. Но пора же отведать ухи!»
Под корнями высоких сосен мы сидим вокруг ведра с горячей дымящейся ухою. Мы не размахиваем ложками, не набрасываемся сразу на уху. Мы знаем, что она должна чуть поостыть. Мы внимаем ее аромату.
Невозможно сказать — «мы нюхаем уху». Мы — дышим ухою.
Ложки у всех в руках, миски стоят на земле. Пора, кажется, начинать?
Я переглядываюсь с капитаном. Он делает бровями некоторый знак, который можно прочесть так: «Вечно ты торопишься. Дай ей поостыть».
Летающая Голова — дед Аверя не вмешивается. Как человек, приглашенный к ухе в гости, он терпеливо ждет и глядит на дальние озера.
Я поднимаю ложку. Некоторое время я играю ею в воздухе, заслоняю солнечный луч, поглаживаю край миски, протираю черенок ольховым листом.
Я делаю вид, что это не ложка, а, может быть, бабочка, порхающая над ухой, как над ромашкой.
Мне не хочется сразу огорчать уху, ведь она еще спит, еще не знает, что скоро будет съедена без остатка.
Я ввожу ложку в нежный организм ухи с тысячью предосторожностей.
— Поехали, — говорит уховар-фотограф и теперь тревожно заглядывает мне в глаза, спрашивая «ну как?».
Никак нельзя торопиться, пробуя уху. Хорошую уху нужно есть так, как писали стихи древние эллины. Хорошую уху нужно есть гекзаметром.
Отведав ухи, стоит задуматься, отложить ложку в сторону, отчего нервно вздрагивает душа уховара, и только потом степенно заметить:
— Ничего, неплохо. И соли в меру.
— Подходяще, — вздыхает Летающая Голова.
Уховар сияет, наливает всем добавки. И добавка сближает нас, а уж после третьей добавки мы все становимся родные братья, потому что никто и никогда на земле не ел этой ухи вместе с нами.
И я пожалел, что нет сейчас Орлова и Клары, Петюшки и милиционера-художника, и тех других людей, о которых не пишу здесь, в книжке. Конечно, с ними можно отведать и другой ухи, но ведь никогда не знаешь, получится ли она в жизни.
— А вы на Илистом-то озере бывали? — спросил дед Аверя.
— Не бывали.
— Вот где рыбы-то. И лещ, и карась, и окунь. Там ведь и Папашка живет.
Разморенный ухою дед Аверя прилег на травке, скинул с ног валенки, в которых оказался босиком.
— Папашка? — поперхнувшись, переспросил капитан.
— Папашка, ага, — подтвердил дед Аверя. — У него две головы и тело на подводных крыльях.
— Две? — переспросил капитан. — А мы слыхали — три.
— Откуда ж три? Две. Одна — щучья, другая — медвежья. Я его недавно видел, когда клюкву брал. Да недалеко отсюда-то — от деревни Коровихи три километра.
— Неужели вы видели Папашку? — взволновался капитан.
— Да что ты удивляешься, — сказал я. — С такой головкой, как у нашего деда, не только Папашку — самого черта повидать можно.
Дед Аверя засмеялся, толкнул меня пальцем в бок.
— Нравишься ты мне, парень, — сказал он, — ей-богу, нравишься.
— Да и ты мне нравишься, — улыбнулся я, — особенно головка твоя.
— О-хо-хо! — смеялся дед. — Ну чего ты к голове моей привязался?
— А чего она летает?
— Да кто тебе сказал?
— Я сам видел. А тебе, дед, стыдно врать. Если летает, так и скажи: летает, мол.
— О-хо-хо! — смеялся дед. — Ладно уж, тебе скажу. Уха мне ваша понравилась. Но чтоб никому ни слова.
Дед Аверя наклонился ко мне поближе и сказал:
— Голова-то моя, конечно, летает. Но не шибко далеко — километров на пятнадцать.
Глава XVI. Давай-давай, матушка!
Бедняга мой друг-капитан-фотограф все-таки надорвался.
— Ты что говоришь, дед? — сказал капитан, обиженно протирая глаза. — Как так — летает?
— По воздуху, парень, — пояснил дед. — Но не больно высоко, сила земного притяжения мешает. А вдаль, пожалуйста, но тоже недалеко, тело назад тянет.
— Эх, дед-дед, — сказал укоризненно капитан, — старый человек, а чего мелешь?
— Чего мне зря молоть? — усмехнулся дед. — Вот и друг твой видал.
Капитан усмехнулся в ответ.
— Если не врешь, — сказал он, — тогда покажи.
— Чего? — не понял дед.
— Покажи, как она летает.
— Пожалуйста, — ответил дед, — хорошим людям могу и показать.
Дед поднял с земли валенки, которые скинул прежде, сунул в них ноги.
— А то без головы замерзнуть могут, — сказал он, — когда она улетит. Ну теперь, ребята, держись! Сейчас пойдем на взлет.
Он вдруг раскинул, как птица, руки, прищурил глазки, а потом вытаращил их и зарычал как самолет: дррррррррр… Головою же он завихлял из стороны в сторону, зверски поглядывая то на меня, то на капитана.
Мы невольно отодвинулись от деда, не зная, чего можно ожидать при взлете человеческой головы. Голова, впрочем, пока не взлетела, а только лишь рычала, вертясь.
— Дррррр… стоп, — сказал дед и опустил руки, — чего-то не летит, застряла.
Тут он вдруг хлопнул себя по затылку и закричал, как на лошадь:
— Но-о-о-о… давай-давай! Трогай потихоньку, матушка! Голова никак не реагировала и крепко сидела на плечах.
Стараясь расшевелить свою голову, дед подтягивал ее за уши кверху и даже, схватившись одной рукою за нос, другой пинал себя в затылок, чтоб оторвать голову от тела. Голова упиралась.
— Вот старый пень! — хлопнул вдруг дед себя по лбу. — Да я же с тормоза не снял!
Он торопливо расстегнул рубашку, выкатил голый живот и, надавивши себя в пупок, сказал: — Чик! Чик!
— Дррррр… — зарычал он снова и рычал так мощно, что на лбу его выступил пот.
— Вот так всегда с нею мучаюсь, — сказал он наконец. — Стоит как вкопанная. Сейчас сделаем так: я буду мотором работать, а вы кричите: давай-давай! Все вместе-то небось стронем.
И дед зарокотал, раскинув руки, а мы с капитаном — два балбеса под сосной — дружно гаркнули:
— Давай-давай, матушка!
Но голова сидела на месте. Дед уж рычал так и сяк, то и дело чикал себя в пупок, но взлета добиться не удавалось.
— Тьфу! — плюнул капитан. — Так и знал, что все это вранье.
— Напрасно так говоришь, парень, — сказал дед, — обижаешь. Голова старая, поношенная, сразу с места ее не сдвинешь, приходится попотеть.
— Да ты дай ей передохнуть, — сказал я.
— И то верно, — согласился дед, вытирая пот со лба, — пусть передохнет, а то прямо закружилась.
— Вранье, — махнул рукой капитан, — смесь самолета с трактором.
— Ты что ж, не веришь, что ли? — спросил дед.
— Конечно, не верю.
— Мне, Аверьяну? — и дед ударил кулаком себя в грудь. — Мне не веришь? А если взлетит, сапоги даешь?
— Ну уж нет, — неожиданно пожадничал капитан. — Сапоги мне самому нужны.
— А лука даешь три головки?
— Даю.
— Ну смотри, парень, — угрожающе сказал дед и так яростно затряс головой, что она и вправду могла каждую секунду оторваться.
Бешеными порывами, грубо, как мотоцикл, тряслась голова и вдруг обернулась носом в сторону спины. Дед еще принажал рычать — и медленно закружилась на месте голова. Она вертелась быстрее, быстрее, мелькал только нос и слышался голос:
— Давай-давай, матушка!
И, разинувши рты, мы увидели, как Аверьянова голова отделилась от пиджака и поднялась в воздух над нами. Приподнявшись метра на два, она перестала кружиться и сказала сверху капитану:
— Гони, парень, луку три головки.
