Глава XXIX. Скрип дергача
Сумерки, сумерки, сумерки!
Сумерки опустились на землю — из небесных глубин, из кисейного облака. В сырых лугах заскрипел однообразно дергач, бесконечные звезды поднялись над лесами, притягивая все глаза земли. Нет ничего страшнее этих далеких звезд, этих дивных расстояний, непонятных ни глазу, ни сердцу. Лишь бедный ум старается их постичь, но, заторможенный скрипом дергача, вязнет в пространстве. Как прочно, как чудесно для моего сердца связан этот скрип и вечерний запах близкой реки, посеревшие в сумерках кусты козьей ивы и посиневшие леса, как надежно связаны они с вечным мерцанием далеких звезд. В сумерках слился с березой, растущей у крыльца, шуршурин дом, потемнел, огорбател. Как бык или дикий вепрь, пополз по берегу, выставив клыки столбов и щетину забора. Сумерки, сумерки!
Гневен в сумерках был капитан-фотограф. Тяжело дыша, привалился он к моему плечу, готовый отбиваться. Капитан был твердо уверен, что перед ним раздвоившийся Папашка. И вот — медвежья голова валялась в малине, а щучья — всхлипывала у забора.
Я чувствовал напряженное плечо капитана, но никак, конечно, не верил, что такое безобразие, как раздвоение Папашки, на свете возможно. Ну, летающая симпатичная голова деда Авери, ну, рука-бумеранг, но раздвоение…
Нет, никогда!
А орловская в сумерках и впрямь медвежьей оказалась голова. Лохматая борода слилась с лицом, высунулись откуда-то невероятные уши, покраснели от обиды и угрюмости бледные глаза. Тяжело и грозно подымался на ноги Орлов, медведем смотрел на нас из малины.
В самое глупое, самое бессмысленное положение попал он в жизни. С чистым сердцем догонял он друга, а друг отвернулся, отказался, да еще принялся целовать девушку, в которую Орлов частично влюблен.
Оскорбленному, обиженному, ему еще бьют под ребра, методом подлой подножки бросают в малину. Тут уж поистине любая честная русская голова может превратиться в медвежью.
— Эй вы! — покрикивал капитан. — Оборотни! Соединяйтесь! А мы поглядим, как это делается.
— Что с тобой, боцман? — сказал Орлов, медленно ворочая глазами.
— Брось прикидываться, медвежья башка! На автобусе он приехал!
Подсмотрел наши сны и раздвоился!
— Я никогда не раздваивался, — сказал Орлов. Мрачно и молча стоял он перед нами. Сгущались сумерки вокруг его головы.
Крик дергача-коростеля стал к ночи свежее и ярче. Так упорно, так настойчиво пел-скрипел коростель, как будто звал кого-то.
— Ну, вы, мракобесы! Будете воссоединяться или нет? — покрикивал капитан.
Будто вняв капитанскому призыву, Клара отошла от забора, взяла Орлова под руку. Приподнявшись на цыпочки, она приблизила свою голову к орловской. Светлым в полутьме сарафаном она закрыла от нас художника, и вот уже две головы вознеслись над сарафанным телом, и ничего страшнее, чем этот сарафан, увенчанный двумя головами, видеть мне в жизни не приходилось.
Головы, пока еще человечьи, вот-вот должны были преобразиться.
Но ничего такого не произошло. Кларина голова шепнула что-то орловской и отпрянула. За головою двинулся сарафан — Клара направилась к нам. Орлов же подошел к дому, поднялся на крыльцо, хлопнул дверью, скрылся.
— Отойди, — сказал я капитану. — Отойди, дай поговорить.
Капитан затыркался, замычал отрицательно, но все-таки шагнул куда-то в сторону, в темноту.
Темным, совсем темным в сумерках было лицо девушки Клары Курбе.
Растрепанные волосы соединились в воздухе с ветками шуршуриной березы — сквозь волосы ли, сквозь ветки пробивались звезды?
«Северный Крест, — подумал я, узнавая созвездие. — А Орион выйдет позже, совсем поздно, в предутренних сумерках».
— Мы устали, — сказал я Кларе, — мы сдвинулись от летающих рук, все в голове смешалось… я не против желудей.
— Говорите.
— Представьте, капитан вообразил, что Орлов — медвежья голова, а вы… рыбная… Ерунда, конечно…
Я замолчал, перевел дыхание. Клара слушала меня, но неясно было, понимает она что-нибудь или нет.
Дергач, который все кричал в лугах, постепенно приближался к шуршуриному дому, к реке. И наконец, откуда-то снизу, с реки, из-под кустов козьей ивы, ему отозвались. Речной дергач скрипел помедленней, поленивей, но тоже двигался к нам.
— Скажите еще… — повторила Клара.
— Я же говорю, он вообразил, что у вас от рыбы…
— Это бред. Скажите другое.
— Он вообразил… ну ладно, вы поймите, не могу я так сразу бросить капитана, сажать вас в лодку.
— Сразу не можете? А как вы можете?
— Не знаю… — сбился я.
Клара отвернулась от меня и пошла к дому.
— Эй, постойте! — крикнул я.
— Чего ждать? Вы же не можете.
— Я не знаю, — бормотал я. — Как-то все внезапно… Потом, когда я вернусь из плаванья…
— Потом сможете?
— Еще не знаю, но думаю… Я же не против желудей, деревьев…
— Желуди, деревья… — повторила Клара. — Я все поняла. Ум у вас маленький, а мир — большой. Вы дурак и недостойны иметь самую легкую лодку в мире.
Клара взбежала на крыльцо, хлопнула дверь, и больше никогда в жизни я не видел девушку Клару Курбе, а если и видел, так только краем глаза.
Глава XXX. Вяжем ли мы?
Потом-то я часто вспоминал, часто думал, что же должен был сказать Кларе, и никогда не мог придумать ничего путного.
Мой невеликий ум никак не мог вместить в одну лодку и Клару, и Орлова, и капитана-фотографа. Но ведь все на свете имеет свои пределы, свои возможности. А ум мой давно раздулся от материала, который ему пришлось вместить. Папашка и бесы, летающие руки и головы, желуди и деревья плавали в нем, и только крик дергача казался светлой соломиной, за которую и хватался я, утопающий в собственном переполненном уме.
Много раз в жизни слышал я этот странный — сырой и вечерний — скрип дергача.
Стрелкой вытянув шею, приклонив к земле острую голову, ходят дергач около дома в густой траве. И кажется, вот он, рядом, под этим лопухом.
Зажжешь фонарик — и не видно никого в траве — то ли пропал дергач, то ли спрятался, то ли вовсе не было его.
Невидимый, неуловимый, скрипит он под нашими окнами каждую ночь, а глазу не поддается.
Между двух дергачей стоял я. Скрипуны медленно приближались друг к другу, и я стоял на том самом месте, где они назначили встречу. Место это надо было скорее освободить.
Вдруг дергачи замолчали. Наверно, подошли ко мне так близко, что скрипеть было стыдно. Притихли дергачи, которых иначе называют коростелями, а над лесом, над шуршуриным домом стоял огромный Северный Крест, который, кстати, иначе называют — созвездие Лебедя.
— Капитан! — крикнул я. — Пошли в дом. Надо попрощаться и плыть дальше.
— Давай так поплывем, — неожиданно близко отозвался капитан. — Давай так поплывем, не прощаясь. Заночуем в лодке. А то как бы чего не вышло.
— Обойдется, — сказал я и вошел на крыльцо.
Приоткрыв дверь, мы заглянули в комнату. Орлова и Клары за столом, к удивлению моему, не было. У керосиновой лампы сидели кум, Леха и шурин.
У каждого из них мелькали в руках сверкающие стальные прутики. Остро отточенные, они шевелились, позвякивали, а у Лехи даже прищелкивали. У него и прутики были особенные — с красными кровавыми шариками на концах.
— Двадцать два, двадцать три, добираю… — бормотал Леха.
— Сорок восемь… — под нос себе колдовал шурин.
Увидев эти прутики, ум мой невеликий оторопел. Особенным колдовским прибором показались мне они в первую минуту, и поразительно было, что у шурина на концах этих прутиков шевелился черный мужской ножной носок с огромной пяткой.
Тут я заметил, что и у других приделано что-то к прутикам. У Хоботова — варежка с охотничьим пальцем, а у кума что-то длинное и черное, отчасти похожее на штанину.
Наконец я сообразил, что прутики — это вязальные спицы, и понял, чем занимается вся компания. Они — вязали.
Мирное это занятие показалось мне диким, несуразным, предательским и опасным. Жутковато было, что и летающая рука занималась этим немужским делом.
Никто не поднял головы, когда мы вошли в комнату, никто не оторвался от вязанья. Завороженно глядя на сверкающие спицы, мы присели на лавку у стены. Картина неуместного вязанья сразила капитана. Сидя на лавке, тревожно вертел он головой.
— Извиняюсь, — сказал он, откашлявшись. — Вы что же это — вяжете, что ли?
Никто не ответил. В тяжелом и мертвом молчанье из-под стола вдруг выкатилось какое-то черное пушистое и круглое существо. Повертевшись посреди комнаты, оно всосалось под стол. Это был пухлый и мохнатый кошачьего склада клубок шерсти.
Кум наконец щелкнул спицами, положил вязанье на стол и поднял к нам глаза. Внимательно-внимательно, строго и сосредоточенно разглядывал он нас с капитаном.
— Вот вы спрашиваете, — сказал кум, — вяжем ли мы? Отвечу откровенно: да, мы вяжем. Но и нас интересует: вяжете ли вы?
— Как то есть? — не понял капитан.
— А так, очень просто. Вяжете вы или нет?
Расширивши глаза, глядели мы с капитаном на кума Кузю и не знали, что же ответить на этот простой и чудовищный вопрос.
«Что за наважденье? — думал я. — Откуда взялось это вязанье? Какое отношение имеет оно к самой легкой лодке в мире, к моему плаванью, к мечте?
Нет, никогда в жизни не увязать мне, что происходит в мире, в людях, во мне самом. Пора в конце концов подумать: вяжем ли мы?»
Глава XXXI. Мыльные пузыри
— Что ж вы молчите? — сказал кум. — Вопрос очень простой: вяжете вы или нет?
Капитан оглядывался на меня, но я ничем не мог ему помочь. Растерянно, как школьник, капитан ответил:
— Нет, мы не вяжем.
— Вот и я чувствую, что вы не вяжете, — сказал кум. — А ведь надо вязать.
Оглядываясь на меня, капитан разводил руками. Он явно не понимал, как выплыть из этого дурацкого разговора.
— Мы постараемся, — неожиданно пообещал он. Мы вообще-то давно мечтали вязать и, если надо — будем.
— Что за чушь? — сказал я. — С чего это мы будем вязать?
— А что? — спросил капитан.
— А то, что плаванье и вязанье несовместимы. Лично я вязать не собираюсь.
— Напрасно, — мягко заметил кум. — Вязанье в жизни необходимо.
— Не вижу такой необходимости, — ответил я, — я вязать не буду и капитану не дам.
— Это почему же ты не дашь мне вязать? — раздраженно спросил капитан.
— Не дам, и все.
— А я буду вязать! — повысил голос капитан. — Подумаешь! Он не хочет вязать — значит, никто не должен. Я давно мечтал вязать. Одолжите мне спицы.
Шурин Шура, ухмыляясь, вскочил с места. Он заподмигивал капитану, нырнул в сундук, вытащил оттуда запасные спицы и клубок шерсти. Капитан же фотограф, который прежде и спиц-то в глаза не видал, схватил их и довольно шустро принялся рыться ими в клубке.
— Хочу и буду, — бубнил он себе под нос.
— Вот и молодец, — отечески поощрил его кум. — Вязанье способствует хорошему сну, располагает к миру.
Не мешает оно и чаепитию.
Неожиданное предательство капитана на почве вязанья взбудоражило меня.
Сжав кулаки, наблюдал я, как он тыкает вслепую спицами, пытаясь ухватить их кончиками тонкую нить. На старого китайца, который ест палочками рис, похож был сейчас капитан-фотограф. Всем ясно было, что вязать он никогда не научится, а сейчас водит спицами просто так, чтоб позлить меня.
«Боже мой! — думал я. — А я-то ссорюсь из-за него с Орловым, не пускаю в лодку девушку, которую, черт побери, почти что полулюблю. А он — вяжет мне назло».
Капитану-фотографу я просто-напросто надоел. Несколько дней подряд терпел он меня, мои слова, мои суждения, а может быть, и глупые поступки.
Капитан устал от меня, и его неожиданно прорвало.
«Хоть мы и плаваем в одной лодке, — как бы говорил капитан, — а совсем разные люди».
— Положи спицы, — сказал я. — Надо нам плыть.
— Вот повяжу с полчасика, и поплывем, — ответил капитан. — А то он не хочет, значит, никто не должен.
— А ну брось спицы! — крикнул я. — Брось немедленно.
— Ни за что. Я давно мечтал вязать. Мне нужен свитер.
В глазах у меня потемнело. Я подпрыгнул, вырвал спицы из рук капитана и бросил со звоном на пол.
— Или спицы, или лодка! — задыхаясь, крикнул я. — Выбирай!
Капитан вскочил с места, как теленок, наклонил голову, будто собираясь бодаться. Леха Хоботов бросил спицы и стал принакручивать правой рукой, целясь мне в ухо. Кум, однако, перехватил руку его.
— Ты что, нельзя! На место! — сказал кум. — Он же из Москвы…
— Хочу вязать… хочу вязать, — насупившись, бубнил капитан. — Что я тебе сделал?
— Пускай вяжет человек, — сказал Леха, убирая руку в карман. — А то спицами бросаетесь на пол.
— А ты, Леха, помолчи, — сказал я. — Ты со своими руками разберись. То она у него вяжет, то летает. Выбери что-то одно. Или — вязать, или — летать.
— У Лехи рука хоть и летающая, но трудовая, — сказал кум. — Мы его нарочно так приучиваем, чтоб его рука не только в воздухе болталась, но и делом занялась.
— Не верю, — сказал я, — не верю, чтоб летающая рука вязала варежки. Все ваше вязанье для отвода глаз. Не понимаю только, от чего вы наши глаза отводите.
— Мы любим вязать в свободное время, — сказал кум, членораздельно глядя мне в глаза. — И никому ничего не отводим.
— Вы просто не хотите, чтоб мы плыли дальше. Это Папашка велел остановить нас?
— Что за глупость? Что вы придумали? Никакого Папашки и на свете-то нет. Ну а плыть вам дальше не советую. Опасно — болота, топи. Пожили бы здесь, у Шуры, — рыбалка, грибы, ягоды. И ваши друзья с вами — Орлов, Клара…
— А где они сейчас, Орлов и Клара? — спросил я, глядя куму в глаза.
— Да здесь они, неподалеку. Пошли прогуляться, на звезды поглядеть.
— Ерунда, — сказал я. — Их здесь и вовсе не было. Настоящие Орлов и Клара в Москве сидят, а эти — поддельные, мыльные пузыри.
— Да уж, — неожиданно и обиженно вставил капитан, — сам с Кларой целовался, а теперь — пузыри.
— С дуру я могу и с пузырем поцеловаться, — сказал я. — Но где сейчас Клара? Где? Возникла на миг — и пропала.
— А ведь в жизни всегда так, — сказал неожиданно шурин. — Возникнет на миг — и пропадет. И ты, и я, и все мы.
— Но мы с капитаном пока еще не пропали, — сказал я. — Брось спицы.
Мы плывем дальше.
— Куда это вы плывете? — прищурился шурин. — Папашку, что ль, искать?
— Да нет, так просто поплывем, сами по себе. А Папашка, если надо, сам нас найдет.
— Вот это верно, — засмеялся шурин. — Но, по правде говоря, Папашка вас давно уже нашел.
— Как это? — не понял капитан.
— А так, — ответил шурин. — Папашка — это я.
Глава XXXII. Разговор с кустами козьей ивы
Капитан-фотограф все-таки не удержал спицы в руках. Со звоном упали они на пол, клубок шерсти покатился под стол.
— Так вот кто Папашка… — заикнулся капитан. — А я-то думал…
— Да, я — Папашка, — подтвердил шурин. — А дядя Кузя с Лехой — моя бригада.
Шурин гордо оглядывался. Его некрупные малоголубые глаза с большим достоинством мигали над щеками.
— Самый незаметный, самый скромный, — сказал капитан. — Его бьют по щекам, он падает на пол, и он же — Папашка.
— Пускай бьют, — сказал шурин. — Пускай тиранят. Но Папашка — это я.
— И он еще вяжет! — воскликнул капитан.
— Да, я вяжу, — скромно подтвердил шурин. — Вяжу носок для каменной ноги. Скажу вам честно, что в крапиве валяется вовсе не памятник культуры. Это моя собственная запасная нога. Ей бывает холодно во время заморозков. Конечно, я мог заказать этот носок Лехе или дяде Кузе, но решил связать носок для своей ноги собственноручно. Ей это будет приятно, потому что пользуюсь я ей сейчас редко, тяжеловата. Пусть хоть погреется бедняга моя.
Выслушав всю эту ерунду, кум Кузя и Леха Хоботов закатили глаза, сложили руки на груди и стали глядеть в потолок, выражая тем самым свою печаль по поводу одиночества каменной ноги. Я не выдержал и засмеялся.
— Что тут смешного? — нахмурился шурин. — Окаменелая нога валяется в крапиве, ей одиноко, холодно, неуютно.
— Жалко ногу, — сказал я, — но просто смешно слушать все это вранье.
Шурин Шура — Папашка, ну, уморили! Кому нужен Папашка, который вяжет носки, подставляет свою морду под удары летающей руки! Это не Папашка — это дубина стоеросовая!
— Почему же нельзя прикинуться? — сказал шурин. — Я скромный.
— Нельзя, никак нельзя прикидываться, — сказал я. — Настоящий Папашка — это остров, тонущий в озере, это ночь, которая давит на сердце, это два дергача.
Сам не знаю для чего, я вскочил с места, подлетел к шурину и слегка дернул его за нос.
— О! — закричал ошеломленный Шура, а я побежал к двери, и сразу же ринулась за мной летающая Лехина рука. Забыл, забыл-таки Леха Хоботов, что я — москвич! Уж не знаю, что хотела сделать со мною его рука — поймать ли, задержать, дать по шее, но не был бы я москвичом, если б вдруг на пороге не прищемил дверью Лехину конечность, а дверь заклинил на крючок.
В непролазной, прочной и безымянной тьме добежал я до берега и увидел светлую лодку на черной воде. Я прыгнул на свое бамбуковое место, и «Одуванчик» сразу вынес меня на середину реки. Я и весла-то взять не успел, а «Одуванчик» уже летел по реке подальше от шуршуриного дома.
Есть на свете такие люди, которые умеют убегать. Сидят, сидят вместе со всеми за дружеским столом, едят, пьют, смеются — и вдруг вскакивают, хлопают дверью — и бегут!
За ними гонятся, кричат, извиняются, уговаривают, а они бегут, бегут, убегают. А потом уж падают в траву и плачут.
Мне такие люди не очень нравятся, но я, между прочим, и сам такой человек. Не знаю почему, но порой я и сам так вскакивал и убегал, прятался и плакал, а потом уж бежал дальше. Где бы я ни был, где бы ни жил, я в конце концов обязательно оттуда убегал, только скорость убега была разной — то помедленней, то побыстрей.
Вот и сейчас я убегал, но не плакал, а смеялся. Мне было легко и весело, и, если б настигла меня сейчас летающая рука, я бы ее немедленно утопил. Но летающая рука не настигла меня и не могла настигнуть. Летающие руки обычно ленивы. Летать-то они летают, но зачем им, скажите на милость, без толку летать? Ну, настигнет, ну даст по зубам, а дальше-то что?
А ведь ночь была уже на земле. Полная, окончательная ночь. Ничего светлого не светило в ней — только серебряный «Одуванчик» да немыслимый Орион.
Под Орионом перед «Одуванчиком» уже шевелился, уже мутно набухал новый досолнечный туман. От берегов, от корней осин, из осок выплывал он, но был еще легок и нежен, тающ и невесом.
«Э-э-э…» — послышалось издалека.
«Капитан-фотограф зовет, — подумал я. — Эх, надо возвращаться, бросать его нельзя. Я и так уж его обидел — помешал вязать. Интересно, чего это я так восстал против вязанья? Ну, сидел бы себе на носу лодки и вязал. А Орлов и Клара? Их тоже жалко бросать. Настоящие они или поддельные — все равно друзья. Да, жалко, что я построил самую легкую лодку. Надо бы строить понадежней, покрепче, чтоб все влезли — и Орлов, и Клара, и капитан. А так — неловко получилось, построил для себя — сам и поплыл».
Я развернул «Одуванчик», взмахнул веслом и скоро увидел свет в окнах шуршуриного дома, два темных куста козьей ивы, как два темных шара на берегу.
— Ты куда делся? — послышался голос, и в одном из кустов вспыхнул огонек орловской папироски.
— Надоело в доме сидеть, — сказал я, — решил покататься.
— А меня, что ж, бросил? — послышался голос капитана-фотографа из другого куста. Этот куст был плотней орловского, вместительней и гуще.
— Да нет, что ты, — ответил я. — А насчет вязанья ты не обижайся. Вяжи сколько душе угодно. Сиди на носу лодки и вяжи.
— Насчет какого вязанья? — послышался третий голос из капитанского куста. Как ни странно, это была Клара.
Капитан что-то забормотал ей в ответ, я не мог расслышать, разговор их увязал в кусту. Ясно было, что они пререкались.
— Вылезай на берег, — сказал Орлов. — Пошли спать к шурину на сеновал.
— Да нет, — сказал я, — мы дальше поплывем. Эй, капитан, садись на корабль.
— Давай у Шуры переночуем, — ответил капитан. — А завтра поплывем.
— В лодке переночуем, — сказал я. — Не тяни, спускайся к воде.
— Эй вы! — крикнула вдруг Клара. — Плывите один, капитана я не отпущу.
В капитанском кусту снова начались какие-то пререкания и взволнованный шепот.
— Видал? — сказал Орлов. — Она его уже не отпускает.
— Ерунда, — отозвался капитан, — никто меня не удержит. Завтра, после обеда, поплывем.
— Ну да, конечно, — иронически протянул Орлов. — Завтра, после обеда.
Нет, брат, не жди капитана, плыви один.
— Капитан… — укоризненно сказал я. — Капитан-фотограф, милый, вяжи, делай что хочешь, только не покидай корабль. Мы ведь с тобой только вперед идем.
— Слушай, давай завтра. С Кларой хочется еще поболтать… интересно, знаешь… борьба борьбы с борьбой…
— Может быть, ты со мной, Орлов?
— Да ведь я опоздал. А кто опоздал — тот опоздал. Плыви один, не теряй времени. Скоро и луна взойдет.
Я шевельнул веслом, отвел лодку от берега — «Одуванчик» заскользил мимо темных кустов.
— Ну ты что, плывешь или на месте стоишь? — спросил Орлов. — Я не вижу в темноте.
— Боюсь оставить капитана, — ответил я. — Не гидра ли она?
— Да ничего страшного, — сказал Орлов. — Все обойдется. Ну, так ты что — плывешь или стоишь?
— Я еще не знаю, — сказал я. — Я думаю. Сено, про которое я совсем забыл, сено, которым наполнена была лодка, шевелилось и шуршало. Запах сухого клевера и зверобоя, подмаренника и душицы охватывал меня. Я был в середине огромного букета, собранного со всей земли.
— Так ты что? Плывешь или на месте стоишь? — негромко повторил вдали Орлов. — Плывешь или стоишь? Я не вижу в темноте.
Раздумывая, как мне быть, сидел я в лодке, и течение несло «Одуванчик» вперед, к Покойному озеру.
