Необыкновенный подарок
Прохаживаясь по аллее Александровского сада, Владимир Данилович Королёв поджидал Гулю. Он условился с дочкой, что они встретятся у Боровицких ворот Кремля.
Заходящее солнце играло, поблёскивало на окошках и башнях древних теремов, на зубцах кремлёвской стены, возвышающейся над низиной сада. Не раз прозвонили часы на Спасской башне, а Гуля всё не показывалась.
Отец стал уже беспокоиться. Может быть, он опоздал и пионеры успели проехать до того, как он пришёл? Но ведь Гуля должна была бы ждать его в саду, как было условлено. А может быть, пионеров пропустили на обратном пути через другие ворота? Через Спасские или Троицкие? Возможно также, что Гуля прямо из Кремля поехала вместе со всеми ребятами в гостиницу.
Как же быть? Ждать ещё или отправиться туда? Или, может быть, лучше позвонить?
И вдруг отец услышал звонкий голос:
– Папка, я здесь!
Он обернулся и увидел Гулю. Она бежала по аллее, счастливая, раскрасневшаяся, размахивая своей белой бескозыркой.
– Ну что, Гулька? – спросил Владимир Данилович, когда она подбежала к нему и отдышалась. – Сказала в Кремле речь?
Гуля кивнула головой.
– Сказала, да только совсем не так, как хотелось. Во сто раз хуже. Вот если бы меня опять позвали в Кремль!
– Ну что поделаешь, как могла, так и сказала. Не горюй!
– Я и не горюю, а только жалею. А ты знаешь, папа, что нам подарили? Суук-Су!
– Как это – Суук-Су?
– Так, весь целиком. И белую дачу с башенками, и парк со всеми деревьями и лодками! Для этого нас и позвали в Кремль!
– Ну и подарок! – сказал отец. – Как же это случилось?
– Сейчас всё расскажу. Давай посидим на скамеечке. Мне так хочется тебе всё поскорей рассказать! Прямо не терпится!
И, усевшись на скамейке, где никого не было, Гуля сказала:
– Ах, папа, если бы ты только знал, как было чудесно в Кремле! Как нас принимали!
И она стала рассказывать. Говорила она волнуясь, сбивчиво, но отец ясно представил себе, что происходило сегодня в зале Большого дворца.
На столах стоят вазы с грушами и виноградом, разложены плитки шоколада. Ребята притихли и смущённо поглядывают на высокие, тяжёлые, белые с золотом двери.
И вот в зал входят руководители партии и правительства…
Гуля рассказывала, а отец и слушал её, и думал о своём. Давно ли его маленькую Гулю водили за ручку в детский сад? И вот она уже на приёме в Кремлёвском дворце. Да как хорошо, как торжественно рассказывает об этом: «В зал входят руководители партии и правительства…»
– Папа, да ты не слушаешь! – прервала Гуля мысли отца.
– Нет, слушаю, слушаю, продолжай! И Гуля продолжала:
– «Артековцам привет!» – услышали мы. Тут мы поднесли всем цветы. А потом нас попросили что-нибудь рассказать. Ребята шепчутся, мигают мне: «Гуля, иди!» И наши вожатые Лёва и Соня кивают мне. Ну, я вышла вперёд и сказала приветствие. Только почему-то не своим, а каким-то чужим голосом. Говорю и сама себя не узнаю.
– Это от волнения, – сказал отец. – Что ж, и взрослые иногда волнуются, когда выступают. Ну, а дальше, дальше что было?
– Нас попросили рассказать, как мы провели в Артеке время, как отдыхали. «Кто из вас самый храбрый?» – спрашивают. Ребята сначала молчат, стесняются. А потом говорят: «Барасби самый храбрый, а из девочек – Гуля Королёва. Она и верхом ездила, и одна в лес ночью ходила. Расскажи, Гуля!» Я шепчу ребятам: «Да ведь я только что выступала». Но тут, на моё счастье, Барасби уже согласился рассказывать. Переступил с ноги на ногу и говорит: «В Артеке мы очень хорошо отдыхали. Очень весело отдыхали в Артеке». Я сразу поняла: не знает он, о чём говорить. И ведь правда, трудно придумать сразу, с чего начать. Особенно во дворце. Верно, папа?
– Да, конечно. И что же ещё сказал Барасби?
– Сказал ещё что-то про школу… Ну, что всегда говорят в таких случаях: «Теперь мы с новыми силами возьмёмся за учёбу». И вдруг опять замолчал. Не знает, что говорить. Совсем смутился. А его спрашивают: «А всё-таки, что же вы делали в Артеке? В море купались?» – «Купались». – «На Аю-Даг ходили?» – «Ходили». – «На яликах и яхтах катались?» – «Катались». – «А когда же отдыхали?» – «Так это ж и есть отдых», – сказал Барасби и засмеялся. И все тоже засмеялись. «Ах, вот оно что, говорят, это и есть отдых!» А потом нас попросили спеть что-нибудь. Мы спели нашу артековскую песенку, ту самую, что мы часто пели в Артеке. Знаешь? «Мы на солнце загорели, и, как негры, почернели…» Спели мы первый куплет, ну и припев, конечно: «Наш Артек, наш Артек, не забыть тебя вовек», а нам и говорят: «Вы, кажется, не до конца спели. Там было что-то про Суук-Су». Ну мы осмелели и грянули: «У Артека на носу приютился Суук-Су». Только мы это пропели, нам и говорят «Ну, видно, придётся подарить Артеку Суук-Су, чтобы он не торчал у него на носу». – «Спасибо!» – закричали мы все. И тут кто-то из наших сказал: «У Артека на носу больше нету Суук-Су!» И все опять засмеялись.
Гуля замолчала. Ей представилась белая дача, спрятавшаяся в густой зелени парка. Ещё так недавно только издали, с артековского берега или с моря, катаясь на парусных яхтах, поглядывали пионеры на эту узкую и длинную полоску земли, глубоко врезавшуюся в море. И вот теперь этот заманчивый мыс, этот тенистый парк, эта белая дача – всё отдано им, артековцам! Навсегда!
– И на этом кончился приём! – прервал Гулины мысли отец.
– Нет, нет! – спохватилась Гуля. – Тут только и началось веселье. Знаешь, папа, как здорово танцует лезгинку Барасби? Барасби Хамгоков. Раскинул руки и так лихо понёсся по залу, что прямо чудо! Как вскрикнет «Аса!» – так и полетит! А ноги у него лёгкие, ловкие, будто сами по паркету скользят.
Гуля опять на минуту задумалась. – Ах, папа, до чего было здорово в Кремле! – сказала она и вздохнула. – Даже рассказать невозможно!
Вожатая октябрят
Гуля вернулась домой, в Одессу.
– Как всё у нас изменилось! – говорила она матери, оглядываясь по сторонам. – Потолки стали ниже, что ли?
– А может быть, это ты стала выше? – отвечала, смеясь, мать.
Уже наступила осень, но Гуле казалось, что это удивительное праздничное лето с путешествием в Артек и в Москву всё ещё не кончилось.
В первый же день Гулиного приезда к ней прибежали Лёля и Лина, и все три девочки отправились на кинофестиваль.
Кинофестиваль продолжался десять дней. Ребятам показывали по две картины в день, и Гуля приходила домой с опухшими глазами.
– Слушай, Гуля, – сказала ей наконец мама. – Когда кончатся эти бесконечные развлечения? Когда ты возьмёшься за работу? Ты что думаешь – бездельничать целый год и браться за книжки только перед экзаменами?
– Нет, мама, – серьёзно ответила Гуля. – Ты понимаешь, я и сама устала от удовольствия и хочу заниматься. Но ребята без меня не могут ходить в кино. Я объясняю им секреты съёмок.
– Обойдутся как-нибудь без твоих объяснений, – сказала мама. – А если ты сегодня же не сядешь за уроки, у тебя будут неприятности в школе. Ещё посерьёзней твоей «истории с географией». Так и знай.
Гуля не стала спорить. Она и сама уже сознавала, что давно пора было начать усердно заниматься. И она даже с удовольствием думала о том, что на смену Длинной веренице ярких, праздничных дней придут наконец спокойные, трудовые, размеренные будни.
Гуля взялась за работу. Снова на её столе выросла гора учебников. На стене у стола появилось расписание занятий, похожее на. расписание поездов. Здесь были точно указаны часы «прибытия» и «отбытия» – час отбытия со станции «Постель» и прибытия на станцию «Письменный стол». Были точно перечислены названия школьных предметов и разделов, которые нужно было пройти, или, как она говорила, «проехать».
Гуля теперь сама отказывалась, когда её звали в кино или в театр.
– Я должна мчаться на всех парах, – говорила она, – чтобы отработать свою поездку в Москву. Мне иногда кажется, что я превратилась в скорый поезд: вечно мчусь куда-то.
Она с головой ушла в школьные занятия и в пионерскую работу, отказывалась от всех посторонних дел. Она была теперь вожатой октябрят. Её не на шутку заинтересовала трудная задача – воспитывать маленьких ребят, развивать в них характер, силу воли, смелость.
Гуля особенно много думала о том, как провести первый сбор, чтобы ребятам было интересно. И она решила придумать какую-нибудь страшную сказку.
«Малыши любят страшные сказки. Да к тому же это и будет первым испытанием их смелости. Надо только, чтобы сказка хорошо кончалась».
По дороге в школу Гуля на ходу сочиняла эту страшную сказку с хорошим концом.
Вечером в пионерской комнате собралось около двадцати ребят: первый класс «Б». Они уже были настоящими школьниками и сами, без провожатых, пришли на свой октябрятский сбор.
Входя в коридор, Гуля услышала взволнованные голоса.
– А вдруг она не придёт? – сказала девочка с косичками, которую звали Лика.
Мальчики выглянули в коридор.
– Идёт! – закричал брат Лики, Мика. – Чурчура, я с ней рядом сяду!
– А я, чур, с другой стороны! – крикнула Лика.
– Тише, ребята! – сказала Гуля, закрывая за собой дверь. – Вы скоро пионерами будете, а шумите, как маленькие.
Дети сразу утихли.
– Ну, что вам рассказать? – спросила Гуля, когда все уселись вокруг неё. – Хотите страшную сказку?
– Хотим! – закричали октябрята.
– А не будете бояться?
– Не будем!
– А если я погашу свет и буду рассказывать в темноте?
– Всё равно не будем.
– Ну, посмотрим, смелые вы ребята или нет.
Гуля встала, повернула на стене выключатель. Стало так темно, что ей пришлось ощупью найти свой стул.
– Ну, слушайте…
Жили-были брат и сестра. Брата звали Иванушка, а сестру Алёнушка. Вот раз Иванушка и говорит:
«Слышал я, что на свете какое-то лихо есть, а никакого лиха я не видал. Пойдём, Алёнушка, поищем лихо».
Взяли они и пошли. Шли, шли и зашли в лес. Густой лес, тёмный-претёмный… Ничего кругом не видно…
– Как у нас тут, – сказал кто-то из октябрят.
– Тише!
Ребята затаили дыхание.
В комнате стало так тихо, что пионервожатая Люба, проходившая в это время по коридору, удивилась. «Что за странный сбор?» – подумала она и слегка приоткрыла дверь в класс.
Сквозь узенькую щель доносился до неё негромкий, но внятный голос:
– …Шли Алёнушка с Иванушкой и увидели в лесу избушку. Вошли, а там никого нет. Пусто, темно. В трубе ветер воет: у-у-у… И вдруг слышат – топ-топ. Кто-то шагает в сенях и железной палкой стучит об пол. Вошла в избу старуха – худая, кривая, одноглазая. Юбка на ней чёрная, кофта чёрная, платок чёрный.
Посмотрела старуха на детей одним глазом и говорит:
«А-а, гости пришли? Вот и хорошо! У меня как раз на ужин нет ничего».
«А мы сыты», – говорят Иванушка и Алёнушка.
«А зато я голодная. Вот зажарю вас и съем…»
Кто-то рядом с Гулей тихонько охнул.
– Что, страшно? – спросила Гуля.
– Ничего, рассказывай, – сказал Мика.
И Гуля продолжала рассказывать свою страшную сказку:
– Взяла старуха в руки лопату и говорит Иванушке:
«Садись, я тебя в печь посажу».
Заплакала Алёнушка:
«Ой, лишенько!»
А Иванушка набросил на Алёнушку шубку мехом вверх и говорит ей тихонько:
«Прикинься, Алёнушка, овечкой, бодайся и кричи: „Ме-е-е!“
Алёнушка так и сделала. Мечется по избе и кричит:
«Ме-е-е! Ме-е!»
«Вот глупая овца!» – говорит старуха.
Схватила Алёнушку и выбросила её за дверь. Стоит Алёнушка одна у закрытых дверей, в тёмном лесу и плачет:
«Иванушка, братец мой! Иванушка!..»
Кто-то из ребят громко всхлипнул.
– Зажечь свет? – спросила Гуля.
– Не надо, – послышались в темноте голоса. И Гуля продолжала:
– Плачет Алёнушка, а Иванушка говорит старухе: «Поучи меня, как сесть на лопату. А то я в печку не влезу».
«Поучить недолго, – отвечает старуха. – Вот, смотри».
Села она сама на лопату, а Иванушка как сунет эту лопату в печь! Старуха и крикнуть не успела. Закрыл Иванушка печь заслонкой – и прочь из избы. А там Алёнушка ждёт. Сбросила она с себя овечью шубку и говорит:
«Прощай, лихо! Натерпелись мы от тебя лиха!»
И убежали они оба к себе домой. Прибежали и стали жить лучше прежнего…
Сказка кончилась.
В тёмной комнате было так тихо, что казалось – октябрята уснули. Гуля повернула выключатель, и яркий свет брызнул всем в глаза. Щурясь, ребята подняли головы.
И как раз в это время открылась дверь. Вошла Люба.
– Что тут происходит? – спросила она.
– Мы страшную сказку слушали, – хором ответили октябрята. – В темноте!
– Почему в темноте? – удивилась Люба. – Кажется, сегодня у нас в школе всё время горел свет.
– Мы нарочно погасили, – сказала Гуля.
Люба удивлённо на неё посмотрела. Гуля смутилась.
– А что, разве нельзя?
– У нас с тобой об этом будет особый разговор, – сказала Люба. – А вы, ребята, идите по домам, уже пора.
И когда комната опустела, Люба подумала и начала серьёзно:
– Ты вообще неплохо рассказываешь сказки, в этом нужно отдать тебе справедливость. Я сама заслушалась, стоя у двери. Но объясни мне, пожалуйста, зачем ты пугаешь малышей?
– Я их не пугаю, – ответила Гуля. – Я воспитываю в них характер. Я хочу, чтобы они были смелыми и не боялись страшных сказок.
– А зачем тебе понадобилось гасить свет?
– Чтобы было ещё страшнее. В театре ведь всегда бывает темно во время спектакля.
– Смешная ты, Гуля, – улыбнулась Люба. – В театре только в зрительном зале темно, а на сцене светло.
– Ну, а если на сцене ночь?
– Всё равно есть какое-нибудь освещение. Иначе ведь никто ничего не увидит.
– Да ведь у меня и сцена и зрительный зал – всё в одной комнате, – не унималась Гуля.
– У тебя вообще не театр, а октябрьский сбор. Это же маленькие дети! Ты их напугаешь так, что они ночью спать не будут… Прежде чем такие опыты устраивать, надо с кем-нибудь из старших посоветоваться. Воспитание характера – не такая простая штука.
Гуля обиженно нахмурилась и хотела уже что-то возразить, но тут неожиданно ей вспомнилось, как совсем ещё недавно Килька и Клюква заперли её в клетке с медвежатами, чтобы проверить её храбрость…
– Ладно, – сказала она, – я буду осторожнее. Буду советоваться. Только не отнимайте у меня моих октябрят.
После этого разговора Гуля уже не отваживалась больше на рискованные воспитательные опыты.
Прежде чем затеять какую-нибудь новую игру или выбрать для октябрят книжку, она старалась припомнить, что сама любила больше всего, когда была такая, как они, что её пугало в те времена, что было понятно и что нет.
Она стала по-настоящему готовиться к сборам. Перелистав книгу, соображала, не понадобится ли ей что-нибудь объяснить ребятам или досказать.
Гуля любила «досказывать», и ребятам нравилось, когда она начинала сама придумывать продолжение рассказа или сказки.
Она часто отправлялась со своими ребятами в далёкие прогулки – на трамвае и пешком – и сколотила из них настоящую спортивную команду.
Ребята гордились своей вожатой и с нетерпением ждали каждого сбора.
Но недолго пришлось Гуле возиться с малышами. Маму опять перевели на работу в Киев, и вместе с ней должна была уехать Гуля. Перед самым отъездом на прощание она повела октябрят в кино. Там её ожидала совсем непредвиденная встреча. После картины, в конце сеанса, показали последний номер кинохроники.
Перед глазами зрителей поплыли московские улицы, спортивное состязание на одном из столичных стадионов, канал Москва – Волга… И вдруг Гуля увидела такой памятный ей овальный зал в Кремлёвском дворце, высокие двери с бронзовыми украшениями и толпу пионеров в артековской морской форме.
Чуть качнулись и подступили к самым ее глазам внакомые лица: Барасби Хамгоков, Мамлякат…
А вот и она сама – Гуля Королёва. Не дочь партизана, не Василинка и не Варька, а школьница, пионерка – почти такая же, как сейчас, только чуточку поменьше ростом.
– Гуля! Гуля! Это ты! – закричали октябрята.
– Тише, что вы кричите! – сказала Гуля.
У неё билось сердце. Ей было радостно и странно опять увидеть своими глазами всё то, что она так берегла в памяти. Пожалуй, на этот раз она увидела даже больше: много разных подробностей, которые не успела тогда заметить от радости и волнения.
И, уж конечно, только на экране могла она увидеть себя самоё, Гулю Королёву, на приёме в Кремле.
Досмотрев хронику, она перевела ребят через дорогу, а сама вернулась в кино, чтобы ещё раз посмотреть на артековцев в Кремлёвском дворце.
Она осталась бы и на третий сеанс и на четвёртый, да у неё не хватило денег.
