Накануне битвы
К 9 мая 214-я стрелковая дивизия, войдя в состав Первой резервной армии, сосредоточилась в районе Тулы.
Недавно освобождённые от врага города и населенные пункты – Бобрик-Донской, Узловая – еще носили следы недавних боев. Много домов было разбито, разрушено, сожжено. На пустынных полях валялось брошенное немецкое оружие – бронемашины, танки, миномёты, пушки. Там и тут виднелись ещё совсем свежие могилы.
На измождённых лицах женщин, стариков, даже детей отражался только что пережитый ужас войны.
Устроившись за длинным столом воинского клуба, Гуля писала письмо отцу.
Она подняла голову, взглянула на Пушкина, смотревшего с портрета. И ей вспомнились пламенные слова Лермонтова, обращённые к убийцам великого русского поэта:
И вам не смыть всей вашей чёрной кровью Поэта праведную кровь!
Гуля глубоко вздохнула и снова взялась за перо:
«Не искупить фашистам своей чёрной кровью тех зверств, которые наделали они на нашей земле!»
Гуля опять задумалась. Столько уже накопилось такого, о чём хотелось бы рассказать! Но всего, конечно, в письме не напишешь. И она написала вкратце:
«Зачислена я в медсанбат, а прикомандирована к политотделу дивизии, так как при дивизии есть бригада самодеятельности и я состою в этой бригаде».
Дописав письмо, Гуля принялась разбирать на полках книжки рассказов, стихов, сборники песен с нотами. Нужно было подбирать программу выступлений для актёров, находить песни, которые можно было бы разучивать с бойцами. Дел, как всегда, было много, тем более что приближался торжественный день, к которому надо было подготовить большой концерт.
Приближался день вручения оружия.
До сих пор, находясь в Башкирии, будущие воины всю зиму обучались на макетах: винтовки, пулемёты, миномёты, орудия, радиостанция – всё это было сделано из дерева или фанеры руками самих бойцов. Учились упорно, в морозы и пургу, но оружия ещё у бойцов не было. И вот теперь дивизии предстояло получить оружие, сделанное руками рабочих и работниц тульских заводов.
Весь день шла разгрузка ящиков с оружием, а к вечеру тысячи людей – местных жителей – заполнили полукругом огромное поле.
И вот с высоких подмостков, построенных для концерта, Гуля смотрит, как проходит торжественный митинг.
Перед ней стоят два мальчугана. Одному десять лет, а другому – девять.
Ещё совсем недавно, когда дивизия только что прибыла в город, начальник разведывательного отряда штаба Шафик Фасахов привёл их в штаб и сказал:
– Сиротами остались. Что с ними делать будем? Мальчики не стали дожидаться, пока в штабе решат, что с ними делать. Они жалобно протянули:
– Дяденьки, возьмите нас к себе! Дяденьки!..
– А как вас звать?
– Меня – Гриша, – первым ответил тот, что был поменьше, с веснушками на носу.
– А меня – Саша, – ответил другой, постарше, без веснушек, безбровый, с облупленным от загара носом. – Я, дяденька, шустрый! Я куда хотите могу сбегать! Хоть в разведку.
– И я тоже! – подхватил младший. – Я тоже больно какой шустрый! Я хитрый! Фашисты нипочём не узнают, кто мы такие.
И оба опять начали просить:
– Дяденьки, возьмите нас!
«Дяденьки» – офицеры штаба – весело засмеялись.
– А вы что – братья?
– Нет, товарищи.
– Ну что ж, возьмём товарищей? – предложил один из офицеров. – Доложим нашу просьбу командованию.
– Давайте доложим, – сказал Фасахов, тот самый офицер, который привёл мальчиков.
И вот Саша и Гриша, уже в полной военной форме, сшитой специально для них, в новеньких сапожках и в гимнастерочках, туго перепоясанных ремнями с медными пряжками, стоят и смотрят на парад.
…Зазвучали трубы военных оркестров. Начался парад войск, только что получивших оружие.
С волнением смотрела Гуля на эти совсем молодые, почти юные лица, на этих полных сил юношей, которым предстояло, может быть, отдать Родине самое дорогое – жизнь… И она понимала, что должен чувствовать сейчас каждый, кто получил сегодня оружие: защита Родины теперь в его руках. Рабочие руки своё дело сделали.
– Гуля, выступать скоро… – услышала она голос у себя за плечом.
– Я знаю, помню, – ответила она не оборачиваясь. Ей трудно было оторвать глаза от нескончаемых рядов воинов, дружно шагающих в такт духовой музыке.
«Кто из них вернётся к своим?» —невольно думала она.
И она ещё острее почувствовала, как важно словом, песней поднимать дух у бойцов.
Ей бы сейчас надо было убежать куда-нибудь, в тишине вспомнить, повторить всё, что ей предстояло читать и петь с эстрады, но хотелось смотреть ещё и ещё…
Началось самое интересное: показ учений с боевой стрельбой. В наступление двинулась рота. Настоящего противника впереди не было, но артиллерия, миномёты, пулемёты, поддерживая наступление, заговорили по-настоящему. Бухнули орудия, завыли, засвистели снаряды, мины, разрываясь как раз там, где находились мишени, обозначавшие противника.
– Глянь, глянь! – с восторгом кричали, толкая друг друга, Саша и Гриша. – Ух ты, здорово! Видишь, Гуля?
– Вижу, вижу, – говорила она, ласково поглаживая коротко остриженные головы мальчиков.
Зрители хлопали, радуясь меткому попаданию не меньше, чем Саша и Гриша. Всё вокруг ликовало и гудело, как на стадионе во время спортивного соревнования на мировое первенство.
Казалось, что зрители уже вволю насмотрелись всего и наслушались, но народ не расходился.
Гулю охватило волнение: не провалить бы концерт – ведь она ведёт программу!
Но опасения её оказались напрасными.
Актёры старались вовсю. Лихо отплясывали на дощатом помосте армейские плясуны, особенно два молодых цыгана, стараясь изо всех сил переплясать друг друга, а Кадыр Хабибулин играл на своём курае так хорошо, как ещё никогда. Под самый конец выступила и сама Гуля. Она прочла стихи, а потом спела весёлую украинскую песню, полную лукавого задора:
И шумить, и гуде, Дрибный дощик иде. Ой, хто ж мэнэ, молодую, Та й до дому доведе?
Все хлопали, улыбались, и, наверное, не один молодой парень рад был бы проводить «до дому» эту милую, красивую девушку. А Саша и Гриша радовались больше всех: они хлопали, прыгали и изо всех сил кричали: «Ещё!»
…Начались напряжённые дни боевой подготовки. Окрестные поля превратились «в поля боя». Артиллерия, миномёты, винтовки, автоматы, пулемёты, гранаты – всё пускалось в ход в любое время дня и ночи. Стреляли боевыми снарядами, минами, патронами. Шли в наступление, забрасывая «врага» гранатами, бутылками с горючей жидкостью. В боевых порядках наступающих тоже рвались «мины» и «снаряды». И хотя они никого не убивали и не ранили, но взрывались, как настоящие, с оглушительным треском, поднимая комья земли и клубы дыма.
Никакие препятствия не могли преградить путь наступлению. Всё преодолевалось по-боевому. Если встречалась на пути река, люди пускались вплавь, переходили вброд, да при этом с оружием и в обмундировании.
Всё работало в полную меру сил и напряжения – штабы, связь, тылы… Это была настоящая школа боевой выучки.
Гуля трудилась без устали – таскала на руках «раненых», делала им перевязки, и всё это так осторожно и тщательно, как будто и на самом деле могла причинить боль.
В немногие минуты отдыха её как-то особенно манили к себе лесные поляны с их запахами трав и цветов. От их крепкого настоя, казалось, можно было опьянеть. И представлялось чем-то невероятным, что этой горячей, душистой, родной земле могли угрожать смерть и запустение…
Часто по ночам, лёжа в палатке и вдыхая лесной, чистый воздух, насыщенный запахами трав, листьев, земли, Гуля не спала и всё думала, думала… Перед глазами вставали пытливые, благодарные глаза бойцов. Да, бойцы принимают концерты замечательно, но покоя не давала забота: где найти новые песни, новые стихи и рассказы, такие, чтобы поддерживать у людей бодрость духа?
Ведь что греха таить: нет-нет, а прокрадётся в сердце грусть, и не так-то легко с ней справиться. Гуля это знала по себе. Иногда такая тоска возьмёт по своим, особенно по Ёжику, что, казалось, сил нет терпеть.
Подолгу не спалось в такие ночи. Тысячи мыслей, воспоминаний теснились в голове.
Вот перед её глазами встаёт костёр на вершине Аю-Дага, Медведь-горы. Непроглядная ночь, лес, где на каждом шагу её подстерегает держидерево. Как будто вчера всё это было.
И вот она опять в лесу. И опять ночью. Только это другой лес, другая ночь, другое время. Война… Неужели в стране идёт война?! Сейчас так тихо в лесу. С вечера всё куковала кукушка. Гуля спросила, сколько лет ей жить осталось, попробовала сосчитать, но кукушка замолчала. «Может быть, ничего не осталось? – кольнула мысль. – Нет, нет! – строго оборвала себя Гуля. – Это всё глупости, бабьи сказки. Буду жить!»
И она сладостно потянулась. Несмотря ни на что, жить так хорошо! Всё, всё интересно! Интересно изучать оружие, ходить на стрельбище, ездить верхом, делать перевязки, беседовать с людьми, выступать, видеть, как светлеют усталые лица.
Опять, как и тогда, когда Гуля снималась в кино, ей достался белый конь. Совсем такой, как Сивко. И куда бы ни прискакала она, всюду встречают её, как желанную гостью:
– Гуля наша приехала!
– Артистка наша!
– Сестричка!..
Много узнала Гуля за эти два месяца, многому научилась. Она радовалась успехам дивизии, гордилась ими, как и её товарищи. Ей бы так хотелось написать домой обо всех событиях последнего времени: о том, как проходят учения, о том, что член Военного совета армии, дивизионный комиссар Абрамов, на красноармейском митинге сказал, что дивизия к боям подготовлена л выглядит кадровой, и о том, что дивизия получила от Военсовета армии благодарность. Но Гуля знала и ещё одно: писать обо всём зтом в письмах не положено.
Учения закончились. Командование армии занялось разбором проведённых учений. И в самый разгар его – в ночь на 10 июля – командовавший Первой резервной армией генерал Чуйков объявил приказ, полученный из Ставки Верховного Главнокомандования: немедленно двинуться в район Волги.
К Волге и Дону
Погрузка началась утром. И ровно в двенадцать часов дня 10 июля первый эшелон тронулся в путь.
Несмотря на то что железные дороги были так за-гружэны в июльские дни 42-го года, перед воинскими поездами открылась «зелёная улица».
Теплушки шатались, их бросало из стороны в сторону, как утлые судёнышки в штормовом море. Казалось, что дощатые стены вот-вот развалятся и рухнут. Поезда мчались с быстротой скорых и останавливались только для смены паровозов и для набора воды из станционных водокачек. И опять открывалась впереди «зелёная улица», и опять всё качалось, скрипело, грохотало и мчалось по направлению к Волге и Дону, куда вот-вот мог приблизиться фронт.
Под угрозой вражеской авиации платформы и крыши вагонов были тщательно замаскированы ветками, травой, зелёными деревцами, и эти несущиеся вперёд рощицы были едва различимы среди рощ и лесов.
Внезапно эшелоны остановились. Было утро.
– Где мы? Почему стоим? – спрашивали друг у друга бойцы, спрыгивая из теплушек на землю.
Воздух был тёмный от дыма. Пахло гарью, горелым зерном, дымились шпалы.
– Что случилось? – спросила Гуля, соскакивая с подножки вагона политотдела.
Она увидела вдали горящие здания станции и элеватора.
Как муравьи сразу же деловито принимаются за работу, когда разорят муравейник, так точно и толпа рабочих уже возилась на железнодорожных путях, ремонтируя их: одни снимали изогнутые рельсы, другие – горящие шпалы, заменяя их новыми.
– Хотите знать, что случилось? – спросил знакомый голос.
Гуля обернулась и увидела командира дивизии генерала Бирюкова и стоящего рядом с ним комиссара Соболя.
– Бомбёжка! – сказала Гуля и подумала: «Вот оно, началось!» – А какая это станция?
– Поворино, – ответил генерал. И, улыбнувшись, спросил: – Что, страшновато немножко?
– Да… нет, – чуть смущённо ответила Гуля. И, по обыкновению, встряхнув головой, добавила весело: – Ну ничего! Уж если пошла на такое дело, надо привыкать!
– Это верно, – сказал комиссар, молодой худощавый человек с тонкими чертами лица. – А кстати, интересно бы знать, не жалеете, что пошли на такое дело? Ведь пока не поздно, можно еще вернуться домой.
Гуля даже испугалась:
– Нет, что вы, что вы!
Не прошло и получаса, как эшелон двинулся дальше. Медлить нельзя было – с минуты на минуту ожидался новый налёт фашистской авиации.
…Ночью поезд долго стоял где-то в степи.
Гуле не спалось от мыслей, от воспоминаний, от тревоги.
Она встала и вышла из вагона, чтобы подышать свежим ночным воздухом.
Было тихо. И только возле одного из вагонов слышался в темноте чей-то голос. Звучал мягкий украинский говор, и Гуля невольно остановилась, точно её окликнул кто-то из украинских друзей.
– Ты кохана моя, моя голубка, – говорил ласково и нежно молодой голос. – Мы ще з тобою багато чого побачимо та почуемо. Ось як прикинчемо з фрицем, вернемось до дому та заживемо з тобою, в лис пидемо…
«С кем это Костя говорит?» – подумала Гуля. Она по голосу узнала его.
Это был хлопец из-под Харькова, тихий и застенчивый. Гуля часто встречала его в штабе, где он был связистом.
«Наверное, это какая-нибудь замечательная дивчина, если Костя в такие времена решился высказать ей свои чувства. Не буду мешать им».
А Костя продолжал называть свою подругу самыми нежными словами, какие только можно придумать: и «серденько мое», и «любка моя», и «ясна голубка моя»…
Гулю разбирало любопытство.
«Ну кто же она такая? Хоть бы слово сказала в ответ! Ничем её не проймёшь. Немая она, что ли?»
Гуля не выдержала и подошла поближе.
Костя стоял совсем один. Вокруг не было ни души.
– С кем ты только что говорил, Костя? – спросила Гуля, с удивлением оглядываясь по сторонам.
Костя смущённо кашлянул и переступил с ноги на ногу.
– Це я з моею рушницею розмовляю, – сказал он, – побалакать нема з ким…
Гуля засмеялась.
– А я думаю, почему это она всё молчит?
– Це вона тильки зараз мовчить, – сказал Костя, – а як у бий пидемо, так вона так загуркотить, що у фашиста вси кишки повылазять.
Гуля поговорила ещё с Костей, а потом вернулась к себе в вагон и, когда рассвело, записала в свою записную книжечку этот ночной разговор бойца с винтовкой.
На рассвете поезда снова замедлили ход и остановились. Это была какая-то небольшая станция.
– Станция Гумрак, – услышала Гуля чей-то голос за окном. – Отсюда рукой подать до Волги.
– Километров десять, не больше, – добавил другой голос.
Гуля с облегчением вздохнула: «Наконец-то! Почти прибыли на место».
Но никто ещё не знал, где и когда будет разгрузка.
Пока что люди даром времени не теряли: кто поил лошадей, кто умывался, нагнувшись над краном, кто наполнял водой фляжки и с жадностью пил, ловя пересохшим ртом свежую струю.
Саша и Гриша тоже прибежали к водопроводному крану и теперь брызгались и хохотали.
– Эй вы, разведчики! – донёсся сердитый голос из вагона разведывательной роты, с которой мальчики ехали. – Бросьте баловаться!
Маленькие разведчики сразу же перестали брызгаться и принялись энергично вытираться полотенцами. Они уже понимали, что значит военная дисциплина.
Неожиданно прозвучала команда начальника эшелона:
– По вагонам!
Здесь, на этой станции, железнодорожный путь разветвлялся: один вёл к Волге, а другой – к Калачу. Эшелоны двинулись в направлении Калача.
Воспользовавшись ещё одной недолгой стоянкой, Гуля торопливо написала письмецо домой, отцу:
«Пишу с дороги. Настроение замечательное. Жарко всё время адски, мечтаем о дожде. Но не беспокойся. Едем мимо знаменитого города, прославившегося своей обороной в гражданскую войну…»
Гуля не назвала в своём письме название города, зная, что в военное время не положено сообщать в письмах, где находится воинская часть.
Однако ещё никто не подозревал в те дни, какую бессмертную славу в скором времени заслужит героическая оборона этого волжского города.
На пятые сутки пути, поздно вечером, дивизия прибыла з Калач – на станцию Донскую.
Уже несколько часов стояли в тишине и в темноте длинные составы эшелонов, и люди с нетерпением ждали команды для разгрузки.
– Странно, почему мы не разгружаемся? – говорила Гуля, прохаживаясь вместе со своими подругами Людой и Асей вдоль притихших вагонов. – Дальше ехать некуда. Тупик. Неужели назад поедем?
– Скорей бы уже хоть куда-нибудь приехать! – вздохнула Ася. – А вы знаете, девушки, я никогда не думала, просто не представляла себе, что железнодорожные пути могут заводить куда-то в тупик и так неожиданно кончаться.
– И я тоже, – сказала Люда. – Ну, пойдёмте спать. Может, до утра простоим.
И на самом деле, до самого утра простояли на станции Донской воинские эшелоны в ожидании команды. А утром пришёл приказ разгружаться.
Расположившись по берегу Дона, люди, истомлённые зноем, дорогой, томительными часами ожидания, побежали купаться. Они плавали, брызгались, смеялись, как дети, и далеко вокруг разносились их звонкие, молодые голоса. А звонче всех кричали и больше всех радовались маленькие разведчики Сашок и Гри-шок, как их прозвали в полку.
Гуля ушла с подругами подальше, где никого не было. Доплыв до середины реки, она легла на спину и долго лежала так, глядя на небо и наслаждаясь прохладой, простором, речным воздухом, спокойными всплесками воды.
«Как будто и войны нет никакой, – думала Гуля. – Ах, если бы никогда, никогда больше не было войны! Проклятые фашисты!»
А на другой день пришло новое напоминание о том, что пожар войны всё ещё растёт и ширится. Дивизия получила новую боевую задачу: создать оборону на рубеже реки Солон – от хутора Верхне-Солоновского до хутора Пристеновского. И вскоре здесь, на дальних подступах к городу, завязались бои, которые переросли к осени в длительную, тяжёлую, упорную, кровопролитную битву.
