Новые друзья
Осенью кинофильм «Дочь партизана» повезли на просмотр в Москву.
Было странно, что такая большая картина, над которой трудилось столько людей, могла уместиться в маленьком чемоданчике.
Провожая режиссёра на вокзал, Гуля просила его:
– Пожалуйста, покажите картину моему папе. Уж если я не смогу увидеть его, так пусть хоть он посмотрит на меня!
Ей и самой очень хотелось в Москву, хотелось в прежнюю квартиру, на свою московскую улицу, в свою московскую школу.
Но маме никак нельзя было уехать из Одессы.
Приходилось привыкать к новой жизни и к новой школе.
А привыкнуть было не так легко. И парты в классе казались неудобными, и доска не на том месте, и ребята не те.
Дома Гуля жаловалась, что на переменах в ушах звенит от шума, что мальчишки то и дело подставляют ножку или дёргают за косу и что в этой школе учиться нет никакой возможности.
– Ничего, привыкнешь, – говорили ей дома.
– Никогда в жизни не привыкну! – сердилась Гуля.
Она не прощала новой школе прежде всего то, что школа зта находилась не в Москве, а в Одессе.
Однажды, еле досидев до конца уроков и захлопнув за собой тяжёлую школьную дверь, Гуля сказала своим одноклассницам:
– И что это за школа! Пешком бы я отсюда в Москву ушла.
Это услышали мальчики.
– Да кто ж тебя держит? – закричал один. – Москвичка, подумаешь!
– Нам ты очень нужна! – прибавил другой. – Катись куда хочешь. Мы тебе и дорожку покажем, и на дорожку дадим…
И он уже хотел дать Гуле подзатыльник, но на помощь к ней подоспело несколько девочек.
– Не троньте её! – закричали они хором. – Вам какое дело, про что мы разговариваем!
– А пусть не задаётся. Не королева ведь, а Королёва!
– Ну что ж, что Королёва. Она у нас артистка.
– Артистка! – презрительно сказал мальчик, и все захохотали.
– Да, да! – закричали девочки. – Артистка настоящая. «Дочь партизана».
– Ну? – спросил кто-то из мальчиков.
– Честное пионерское, – сказали девочки, – она там и верхом скачет, и лошадь из болота вытаскивает, и с кулаком воюет, не то что с вами!
– А всё равно пусть не задаётся! – сказал черноглазый коренастый мальчик, с любопытством поглядывая на Гулю. И вдруг прибавил: – А где теперь твоя лошадь?
– Это не моя, – сказала Гуля. – Она красноармейская.
– На красноармейской надо уметь ездить, – сказал кто-то.
– Я сначала не умела, – ответила Гуля, – а потом выучилась немножко.
– Немножко! – закричала Гулина соседка по парте, Лёля Снегирёва. – Ты же барьеры брала!
– Да, приходилось…
Ни Гуля, ни другие школьники и школьницы – никто не заметил, как ссора сама собой угасла и перешла в деловой и даже дружеский разговор. Кончился он тем, что Гуля повела всю компанию к себе домой, на улицу, обсаженную липами, – называлась эта улица Уютной – и угостила своих новых друзей всеми вкусными вещами, какие только нашла дома: сочными румяными яблоками и хлебом с малиновым вареньем.
И скоро Гуле стало казаться, что в школе не так уж шумно, что девочки очень славные и что даже среди мальчишек есть совсем неплохие ребята.
Но лишь только начала она привыкать к этой школе, как ей снова пришлось уехать. На этот раз – в Киев, где готовилась съёмка новой картины.
Незадолго до её отъезда приехал в Одессу Владимир Данилович Королёв.
– Папочка, – сказала Гуля, когда отец отдохнул с дороги и они вместе вышли на улицу, – у меня к тебе просьба. Очень большая. Обещай, что ты её исполнишь.
Уже стоял конец июня. Южное солнце пекло так, что спасала от него только густая тень каштанов и акаций, выстроившихся вдоль тротуаров. Лишь изредка приносил прохладу ветерок с моря.
Отец с удивлением посмотрел на Гулю:
– Как же я могу обещать тебе то, чего не знаю?
Гуля подумала немножко и сказала:
– Я даю слово, что ни разу за весь месяц ничего у тебя больше не попрошу – ни мороженого, ни денег на карусель.
– Ну, так в чём же дело? – ещё больше удивился
отец.
– Знаешь, я соберу сегодня ребят нашего класса, и ты угостишь мороженым нас всех. И покатаешь всех на карусели. Хорошо?
– А сколько же у вас в классе ребят?
– Тридцать два человека. Но не пугайся – сейчас многие разъехались. Ну, всё же человек двадцать наберётся…
Владимир Данилович развёл руками:
– Ты что, хочешь разорить меня сразу – за один день?
Гуля виновато улыбнулась:
– Нет, папочка. Это выйдет ровно столько порций мороженого, сколько я съела бы одна за целый месяц. И столько же раз покаталась бы на карусели. Я всё это тоже подсчитала.
Отец усмехнулся:
– Ну что ж, это неплохо, что ты и летом занимаешься математикой…
Но Гуля перебила его:
– Не смейся, папочка, я даю тебе слово, что больше ни одной копейки не попрошу у тебя за целый месяц. Но ты понимаешь – я скоро уезжаю и долго не увижу своих ребят!
Владимир Данилович вынул из бокового кармана пиджака бумажник и отсчитал пятьдесят рублей, а потом ещё двадцать.
– Хватит! – прошептала Гуля. – И на мороженое и на карусель в Аркадии хватит.
– И даже на трамвай, – сказал отец. – Можешь звать всю компанию.
Не помня себя от радости, Гуля помчалась приглашать ребят. Она бегала из дома в дом. Кого застала во дворе, кого – на соседней улице, кого – у моря, за остальными разослала гонцов. И всем наказала строго-настрого: сбор в семь часов вечера. В Аркадии. Не опаздывать.
Вечером, ещё задолго до семи часов, за круглыми столиками приморского парка торжественно расселись Гуля и её гости. Они тихо и неторопливо, стараясь продлить удовольствие, работали ложечками, осторожно дотрагиваясь до холодных сладких шариков в запотевших стеклянных вазочках.
Парусиновые тенты над столиками вздувались от морского ветра, как паруса, обвевая разгорячённые лица ребят прохладой.
Больше всех радовалась в этот вечер Гуля. За её столиком было особенно шумно и весело. А когда все уселись на деревянных коней и в расписные сани и карусель двинулась под хриплые, дребезжащие звуки органчика, Гуля почувствовала себя на вершине счастья.
Отец стоял возле карусели, и каждый раз, когда дочка горделиво проплывала мимо него на белом коне, он махал ей рукой, а Гуля улыбалась ему благодарно и ласково.
Через месяц, помогая отцу укладывать вещи в чемодан, Гуля спросила:
– Папа, а у тебя довольно денег на дорогу? Ведь ты столько потратил на меня и на моих ребят!
Отец вздохнул:
– Да, да, придётся мне, видно, пешком в Москву идти.
А потом похлопал её по плечу и добавил:
– Ничего, дочка, денег у меня хватит. Ведь ты целый месяц прожила без мороженого – сдержала своё слово. Признаться, я не раз хотел тебе предложить полакомиться, да только…
– Понимаю, – прервала его Гуля. – Воспитывал меня.
– Нет, по-моему, ты сама себя воспитываешь, дочка.
В тот же день отец уехал, а скоро Гуля и сама стала готовиться к отъезду.
Варька и Василинка
Киевская кинофабрика оказалась куда больше одесской. Гуле здесь понравилось всё – и мягкий голубоватый свет на съёмках, который не жёг глаза, и большие съёмочные павильоны, и то, что на фабрике её встретили, как старую артистку.
Режиссёр разговаривал с ней так же серьёзно, как со всеми другими актёрами. Он подробно разъяснял каждый эпизод, в котором она должна была участвовать, каждую сцену, и Гуля стала всё яснее и глубже понимать, что такое искусство актёра.
А роль ей досталась на этот раз нелёгкая.
Гуля должна была понять и перечувствовать большие горести, выпавшие на долю Варьки, внучки старого шахтёра.
Для того чтобы она лучше вошла в свою роль, режиссёр возил её на рудники, спускался с нею в шахты.
Затаив дыхание, Гуля слушала рассказы старых шахтёров о том, как в прежние времена опасно было работать в этих плохо устроенных шахтах. Хозяева жалели денег на лучшее оборудование, и в шахтах нередко случались обвалы.
Гуля представляла себе, как страшно было родным шахтёра услышать двенадцать ударов колокола. Эти удары означали, что на шахте случилась беда.
В картине, в которой играла Гуля, прозвучало двенадцать ударов.
Набросив наскоро платок, Варька, внучка шахтёра (это и была Гуля), кинулась вслед за взрослыми к шахтам, чтобы узнать, на кого в этот раз обрушилось горе.
На носилках под брезентом она угадала знакомые руки, плечи, голову.
И вот Варька стоит, наклонившись над дедом-шахтёром, лежащим в гробу. Стоит в том самом платке, который наспех накинула на голову, выбегая из дому.
С ужасом вглядывается она в неподвижное лицо старика, и ей кажется, что она давным-давно знает этого сурового шахтёра с проседью в тёмных ещё усах и бороде, помнит, как он нянчил её и называл внученькой, когда она была ещё маленькой.
И, совсем позабыв, что она не Варька, а Гуля Королёва, она плачет горькими слезами.
Но тишину внезапно прерывает голос режиссёра:
– Сначала! Повторить всю сцену!
И опять Варька низко опускает голову. Перед ней человек в гробу. Глаза его закрыты, большие усталые руки сложены на груди.
Слёзы сами собой набегают на глаза Гули и крупными каплями падают на эти сложенные руки.
Как только съёмка окончилась и Гуля убежала домой, актёр, который играл деда, закуривая папиросу, сказал:
– А знаете, мне казалось, что я и в самом деле помер. Лежу и чувствую, как мне на руку падают настоящие слёзы. Признаюсь, у меня от страха волосы на голове шевелились!
Все засмеялись.
А другой актёр, которому никак не давалась его роль, прибавил:
– Удивительное дело, но при этой девчонке как-то неловко играть неискренне, фальшиво. Ты заученную роль играешь, а она тут же рядом по-настоящему страдает, боится, плачет. Как же тут фальшивить?
И все согласились с ним, что при Гуле никак нельзя играть плохо.
– Эта девочка всех нас переиграет, – сказал режиссёр. – Если картина пройдёт, наша Варька прославится!
Это случилось прежде, чем новая картина появилась на экранах. Варьку опередила Василинка, дочь партизана.
Когда Гуля вернулась в Одессу, она увидела на огромных рекламах, развешанных по всему городу, белокурую девочку – то верхом на лошади, то по колени в болоте, то возле белой берёзки.
Это была Василинка, дочь партизана. И это была Гуля Королёва.
– Счастливая! – говорили в школе новые Гулины подруги. – Вот счастливая!
А Гуля только хмурилась и сердито качала головой.
– Не очень-то большое счастье, – говорила она. – Дома только и слышишь: «не зазнавайся» да «не зазнавайся». А где уж тут зазнаваться, когда я, того и гляди, на второй год останусь. Ни по одному предмету отметки нет. Да и не так уж хорошо я играла Васи-линку. Вот Варька – эта, кажется, у меня вышла получше.
Но если сама Гуля не очень довольна была Василин-кой, то на фабрике всё-таки оценили труды маленькой артистки.
Как-то Гулю вместе с мамой пригласили туда на вечер по случаю выпуска новой кинокартины.
– Ну вот, – сказала мама, – тебе отдельное приглашение прислали. Только, пожалуйста, не зазнавайся!
Гуля положила приглашение на стол.
– Опять «не зазнавайся»? Уж лучше я туда совсем не поеду.
– Как хочешь, – сказала мама.
Гуля запела какую-то песенку и стала заворачивать в чистую бумагу потрёпанные переплёты своих учебников.
Когда мама уже была совсем готова, она спросила Гулю в последний раз:
– Что же, дома останешься?
– Угу, – сказала Гуля, – дома. Мама засмеялась:
– Ладно уж, одевайся.
Гуля обрадовалась и стала наскоро натягивать через голову новое платье.
Но всё-таки они опоздали.
Торжественное заседание уже наполовину прошло, когда Гуля с мамой тихонько вошли в зал и сели в задних рядах.
Гуля стала искать в толпе знакомые лица, как вдруг услышала:
– За отличную работу в фильме «Дочь партизана» Гуля Королёва, исполнявшая роль Василинки, премируется…
Гуля дёрнула маму за рукав:
– Мама!
Мать обернулась.
– Только не зазнавайся! – сказала она и, смеясь, похлопала Гулю по плечу.
– …премируется портретами великих русских писателей…
– Это сколько же портретов дадут? – прошептала Гуля и стала считать по пальцам: – Пушкин, Гоголь, Лермонтов, Некрасов… Мама, Жуковский великий?
– Тише, – сказала мама, – слушай дальше.
– …портретами великих русских писателей, библиотекой, тремя настольными играми и аквариумом.
Все захлопали.
В перерыве Гуля спросила у мамы:
– Мама, а куда мы поставим аквариум? У нас ведь и так тесно.
– Если аквариум будет очень большой, попросим соседей поставить его у себя.
– Ну да, они уйдут на работу, а рыбки умрут с голоду. Как ты думаешь, мама, нельзя ли попросить какую-нибудь другую премию?
– Какую?
– Вот бы велосипед!
– Ну, тогда уж у тебя совсем не останется времени на уроки. Съёмки кончились, катанье на велосипеде начнётся. Теперь тебе время дорого – класс догонять надо.
– Ух, тогда бы я попросила одну штуку, которая совсем не отнимает времени! Да и места мало занимает.
– Это что же такое?
– А то, что показывает время. Часы! На браслетке. Ах, мамочка, как мне нужны часы на браслетке, ты и представить себе не можешь!
– Как же не могу, когда ты мне про это целый год говоришь! Ну ладно, будут деньги – обязательно куплю тебе часы.
– Ты тоже это целый год говоришь, а часов всё нет и нет.
Гуля вздохнула.
А через несколько дней её опять позвали на фабрику, в кабинет директора.
Директор серьёзно пожал ей руку и спросил у неё, довольна ли она подарками.
– Очень, очень, – сказала Гуля. – Только мне бы хотелось чего-то другого. Если можно, конечно.
– А чего тебе хочется?
– Вот если бы часики! – сказала Гуля шёпотом. – Хоть самые, самые маленькие, но чтобы на браслетке!
– Отчего же, можно, – сказал директор, как будто речь шла не о часах на браслетке, а о чём-то самом обыкновенном. – Будут у тебя часы.
И в самом деле, на другой день на руке у Гули затикали часики, очень маленькие, но со всеми стрелками, винтиками и колёсиками, какие бывают у настоящих часов.
– Ну, теперь, – сказала Гуля матери торжественно, – у меня уже ни одна минутка не пропадёт зря!
– Посмотрим, – сказала мама.
