Третья высота
В школьном зале, как всегда на переменах, стоял разноголосый гул. Школьницы медленно двигались, обнявшись, а мальчики сновали взад и вперёд, и девочки ворчали, что они «путаются под ногами». Гулю сегодня раздражал этот беспорядочный, весёлый школьный шум. Она вошла в пустой ещё класс, села на свою парту, в третьем ряду у окна, и открыла наугад какую-то книжку.
Но в эту минуту дверь приоткрылась, и в класс заглянула Муся Лебедева, комсорг школы.
– А, Гуля Королёва! – сказала она. – Я тебя ищу. Мне как раз нужно с тобой поговорить.
– Со мной? – удивилась Гуля и подвинулась. Муся села рядом.
– Дело вот в чём, – начала она как будто сухо и деловито, – мы заметили, что ты за последнее время сильно изменилась, Королёва.
– Как это изменилась? – переспросила Гуля насторожившись.
«Неужели и здесь заметили?» – подумала она.
– Изменилась к лучшему, – объяснила Муся, улыбаясь. – Видно, выросла, что ли. Стала по-настоящему работать над собой, сознательнее к себе относиться… Ну, в общем, мы считаем тебя вполне достойной быть в комсомоле.
Гуля растерялась и обрадовалась.
«Это как раз то, что мне нужно, именно то, что мне нужно!» – подумала она и порывисто вскочила с места.
– Ты начала так, – сказала она, – что я могла подумать, будто я сделала что-то ужасное. Мусенька, да ведь это для меня счастье! Ты даже не знаешь, как трудно мне бывает одной. Я постараюсь быть настоящей комсомолкой!
Муся с улыбкой смотрела на Гулю и думала: «Интересный характер – порывистый, горячий, деятельный. Надо, надо ей как следует помочь. Из неё выйдет толк».
В коридоре весело и звонко залился колокольчик.
– Ну вот, пока всё, – сказала Муся, вставая. – Сначала сами всё проведём, а затем тебя проверят в райкоме.
– Это что, экзамен? – спросила Гуля.
– Да, пожалуй, ещё поважнее экзамена, – ответила Муся.
Она ушла. Класс мигом заполнился тем шумом, который только что бушевал в коридоре.
«Ну что ж, – думала Гуля, – в военную школу не приняли, зато принимают в комсомол. Лишь бы выдержать этот экзамен!»
Спустя две недели Гуля возвращалась домой из райкома. Дул порывистый февральский ветер. Подняв воротники и кутаясь в вязаные шарфы, по тротуару сновали занесённые снегом люди. А Гуле казалось, что им всем так же хорошо и радостно, как и ей…
Влетев к себе домой, Гуля чуть не сбила Фросю с ног.
– Фросенька, где мама?
– Нема дома.
– Фросенька поздравь меня, – сказала Гуля, – я комсомолка. Самая настоящая!
И она бросилась к телефону:
– Мамочка, у меня новость… Не беспокойся – хорошая! Райком утвердил! Да, да, утвердил! Нас всего пять человек приняли. Было совсем не официально, а как-то очень по-дружески. Меня спросили: могла ли бы я проявить силу воли, сделать что-нибудь особенное, ну, например, поехать куда-нибудь далеко, если пошлют. Или другое что-нибудь. В общем, проявить смелость. Я сказала, что постараюсь. А сейчас я иду в бассейн… Не могу сидеть одна дома… Хорошо, хорошо, не простужусь и не утоплюсь…
Гуля повесила трубку.
– Ой, Фросенька, как я рада, прямо-таки счастлива! Понимаешь, приняли в комсомол. Мне будут поручать всякие дела, очень ответственные. И, если я не справлюсь, будет ужасно стыдно.
Фрося слушала молча, кивая головой, а потом вытерла глаза кончиков фартука.
– Фросенька, ты чего это? – испугалась Гуля.
– Це я з радощив, – сказала Фрося. – Така молода, а вже в комсомоли.
Гуля засмеялась:
– На то же это и комсомол, чтобы молодых принимать. Знаешь, Фросенька, я сегодня буду прыгать ласточкой!
– Ой, та як же ж це? – испугалась Фрося.
– А так! – Гуля раскинула руки. – Не бойся, ничего со мной не будет!
И, расцеловав Фросю, она убежала.
«Какие все сегодня чудесные, милые, – думала Гуля, спускаясь с лестницы и прыгая через три ступеньки сразу. – Ещё недавно был такой грустный вечер, а сегодня-то как хорошо! Хоть бы сегодня, по случаю такого дня, мне удалось прыгнуть ласточкой!»
В прошлый раз Олеся сказала Гуле, что у неё получается не «ластивка», а «горобчик» – воробышек. Шагая теперь по белой, пушистой от снега улице, Гуля старалась ясно представить себе каждое движение, которое нужно было ей сделать, готовясь к прыжку.
Бело-голубой кафель бассейна сверкал, залитый электрическим светом. Гуля быстро разделась в кабинке и, как обычно, в купальном костюме поднялась на высоту трёх метров.
– Сегодня будем прыгать с пяти метров! – крикнула ей снизу Олеся.
– С пяти? – спросила Гуля. – Ну хорошо.
И она поднялась по лестнице ещё на два метра выше, чем раньше. Оказавшись на площадке, она машинально хотела было ухватиться за перила, но перил не было. И от этого Гуле показалось, что площадка по крайней мере вдвое выше, чем была на самом деле.
У Гули слегка задрожали ноги.
Но снизу уже послышалась команда:
– Прыгай!
И, сделав над собой усилие, Гуля стремительно разбежалась, подпрыгнула, распростёрла руки, как крылья, и полетела вниз… Она летела, вся вытянувшись, словно ласточка. Мгновение – и она врезалась головой в воду. Целый фонтан брызг поднялся там, где до этого спокойно блестела водяная гладь.
– Добре, добре! – весело закричала Олеся. – Только ты не рассчитала высоты, и оттого получились брызги. Толчок сделала такой же, как с трёх метров. Вот потренируешься, тогда и этот недостаток устраним.
Гуля снова поднялась на вышку и прыгнула так, как её учила Олеся.
– Отлично, видминно, – сказала инструкторша.
– Теперь можно идти? – спросила Гуля.
– Можно. Иди наверх.
– Наверх? Зачем наверх?
– Прыгать!
– С трёх метров, – спросила Гуля, – или ещё раз с пяти?
– Нет. С восьми.
– С восьми?!
– А что, боязно?
– Боязно, – призналась Гуля. Олеся улыбнулась:
__ Научишься – будешь прыгать и с десяти.
– Никогда не научусь, – шёпотом сказала Гуля и вздохнула. – Ну что же, попробую с восьми.
Она пошла вверх по лестнице. Вот площадка высотой в три метра, с которой Гуля ещё недавно училась прыгать, вот следующая – пятиметровая. Значит, ещё выше.
«Ух, как высоко! – подумала Гуля. – Убьюсь!» Сердце у неё замерло, когда она взглянула с восьмиметровой вышки вниз.
Ей казалось, что она стоит на крыше трёхэтажного дома.
«Восемь метров, – соображала Гуля, – да еще глубина бассейна четыре, всего – двенадцать метров!»
Сквозь прозрачную толщу воды светилось дно бассейна.
«Нет, не могу, – подумала Гуля, – страшно…»
Но снизу уже послышалась команда Олеси:
– Прыгай!
– Олеся! – крикнула Гуля не своим, дрогнувшим голосом. – Я не могу!
Снизу раздалось ещё повелительней:
– Прыгай!
Гуля стиснула зубы.
«Я сказала им в райкоме, что постараюсь совершить смелый поступок, – мелькнуло у неё в голове, – а теперь „не могу“… Нет, стыдно. Не боюсь!»
И, зажмурив глаза, она опять разбежалась по площадке, подпрыгнула и снова полетела, как птица, с распростёртыми, будто крылья, руками.
Она летела всего несколько секунд, но эти секунды показались ей бесконечно длинными.
– Ой, как долго я летела! – сказала Гуля, высовываясь из воды и отфыркиваясь.
Олеся махала ей со ступеньки рукой.
– Если так у тебя пойдут дела, – сказала она, – то к Восьмому марта пойдёшь на разрядные соревнования.
Гуля закинула голову и взглянула наверх – на восьмиметровую вышку.
– А можно мне прыгнуть ещё разок? – спросила она.
– Хоть сто раз! – весело ответила Олеся. – Нынче разок, завтра – два, а потом и ещё девяносто восемь.
Гуля снова поднялась на восьмиметровую площадку и уже без всякого страха, словно у неё и на самом деле крылья выросли, легко оторвалась от дощатого помоста и прыгнула вниз, в прозрачную воду.
Физика и концерт Лемешева
Подошли экзамены.
Гуля отвезла в зазеленевший лес свою белку, проводила на вокзал маму, уехавшую в Сочи, и вернулась в опустевшую квартиру. С ней осталась Фрося.
– Ну, Фросенька, – сказала Гуля, – не сойду с этого места, пока не пройду всю физику.
И Гуля села за свой стол. Подперев голову руками, она углубилась в учебник. Комната была залита солнцем. Перед окном распустилась акация.
«Как сейчас хорошо на Днепре! – с тоской думала Гуля. – Взять бы байдарку и поплыть вниз по течению. А потом лечь на белый песок и смотреть в небо!»
Но это потом, после экзамена. А сейчас надо забыть обо всём на свете, кроме физики.
«Теплота»… Как назло, приходится повторять эту несчастную «теплоту», когда и так некуда деваться от жары.
Из кухни доносилась в это время протяжная украинская песня «Чому ж я не козаченько, що тебе я так люблю».
«И когда только Фрося успевает со всем управиться? – думала Гуля. – Не успеешь оглянуться – всё у неё готово, и она уже опять сидит себе и поёт своего „козаченька“. Вот бы мне у кого поучиться!»
И в самом деле: уже к девяти часам всё в квартире бывало прибрано, на вычищенной до блеска керосинке потихоньку варился обед, а Фрося с шитьём в руках сидела у окна и пела.
Пела она обычно так: начнёт песню и остановится на полуслове – то ей нужно нитку перекусить, то Гуле сказать что-нибудь, то подкрутить керосинку. А потом продолжает как ни в чём не бывало с того самого места, на котором остановилась. Гулю сердили эти остановки, и нередко из-за них выходили у неё с Фросей маленькие стычки. Так и сегодня. Фрося затянула свою излюбленную песню:
Чо-ому ж я не козаченько, що тебе я так…
И остановилась. Гуля, прислушиваясь, ждала продолжения. Фрося молчала.
– Фросенька! – взмолилась Гуля. – Чего же ты замолчала?
– Гуленька, – донёсся из кухни притворно сердитый голос Фроси, – без репликив!
И Фрося опять запела:
… що тебе я так…
Снова молчание.
– Фрося, спивай!
Но в эту самую минуту кто-то стукнул в дверь.
– Гулька! – крикнула Фрося. – Чуешь ты чи ни? Стукають в двери! А у мене керосинка гасне.
– Нехай стукають, – отозвалась из своей комнаты Гуля. Мени учитись треба.
Они обе столкнулись у дверей и вдвоём отворили. В переднюю вошла Гулина одноклассница Надя, одна из самых нарядных и хорошеньких девочек в классе.
– Гулька, – сказала Надя, едва переводя дух, – бросай всё! Лемешев в Киеве! Мировой концерт. Есть два билета!
– Ты что, в уме? – спросила Гуля. – А физика?
– Физика подождёт. Неужели ты пожертвуешь Лемешевым ради несчастной физики?!
Гуля молчала.
– Я буду ночью учить «теплоту», – сказала Надя, вертясь перед зеркалом и поправляя локоны и складки платья.
Гуля смотрела на неё улыбаясь и чуть-чуть прищурившись.
– Сказать тебе, – спросила она, – какую эпиграмму сочинили на тебя в школе?
– На меня? Кто сочинил? Какую телеграмму?
– Не телеграмму, а эпиграмму. Вот слушай:
Надя-Надежда Надежду лелеет, Что чуб и одежда Сердца одолеют.
– Ты сама сочинила эту диаграмму! – сказала Надя и слегка покраснела.
– Да ты не обижайся, Надежда!
Но Надя и не думала обижаться – над ней в классе часто подтрунивали, и она к этому давно привыкла.
– Знаешь, Гулька, – сказала она, – я поменялась с одной нашей девчонкой: я дала ей Лемешева с папиросой, а она мне Лемешева в шляпе.
– Иди ты к аллаху со своей папиросой и шляпой! Человек, можно сказать, наконец образумился…
– Это ты-то человек, который образумился? – засмеялась Надя.
– Я не шучу, Надька, – серьёзно сказала Гуля. – Ты же знаешь, мне недолго сорваться, особенно если такой концерт. Приходится держать себя во как! Думаешь, мне приятно париться? Но ведь осталось ещё добрых пятьдесят страниц. Видишь?
– Да ведь ты ж в году их учила.
– Мало ли что! И ты ведь учила, а, наверно, ничего не помнишь.
– Ни черта не помню! – сказала Надя, искоса поглядывая в зеркало.
– Что ж хорошего? Провалишься на экзамене.
Надя только пожала плечами.
– Ты, Гулька, вечно чего-то невозможного требуешь и от себя и от других. Ну, насильно в рай не тянут. Сиди зубри!
И, чмокнув Гулю в щёку, Надя убежала.
Не успела закрыться за ней дверь, как раздался телефонный звонок.
Застенчивый мальчишеский голос звал Гулю на Днепр – кататься на лодке.
– Не могу же! Занята я! Отстаньте от меня все! – крикнула со слезами в голосе Гуля и, положив трубку, накрыла телефон диванной подушкой. – Не подойду больше, хоть тресни! – сказала она и пошла к своему столу, заваленному книгами.
До вечера просидела она над физикой, не вставая. А после ужина сказала Фросе:
– Эх, Фросенька, кабы ты знала, какой я концерт пропустила… Спой хоть ты мне вместо Лемешева!
И Фрося затянула своего «козаченька», на этот раз без перерывов.
